— Вы совершенно правильно говорили, — напомнил ему Доронин, — что такое положение могло случиться только потому, что члены политбюро и Сталин не представляли и не знали, как живет народ. Говорили ведь так, Климент Ефремович?

— Говорил, — подтвердил Ворошилов.

— Вы говорили, — напоминал ему Доронин, — что «только наша оторванность от парторганизаций, наша оторванность от жизни народа могла привести к такому положению, как у вас на Смоленщине». И это действительно так. Положение в сельском хозяйстве на Смоленщине было страшное. Я могу, товарищи, пленуму назвать такие цифры: за 1951–1953 годы из области ушло сто тысяч колхозников. Причем как уходили? Сегодня в колхозе пять бригад, завтра четыре. Ночью бригада секретно собиралась и уезжала, заколотив все дома…

Почему же Доронин молчал, почему не бил тревогу?

— Достаточно было хотя бы маленький намек сделать, что у тебя плохо с хлебом или с другими делами, — ответил первый секретарь Смоленского обкома, — как через три минуты тебя вызывают и начинают говорить: что это у вас там за настроение? Что это за мысли вы вынашиваете? Приходишь в ЦК, входишь к секретарю Центрального Комитета партии в кабинет и не знаешь, выйдешь ты из него или нет. Такая обстановка не способствует откровенному разговору. Вы тогда, товарищ Ворошилов, говорили: «Что вы молчите?» А я вам сказал: «Климент Ефремович! Вот если бы я к вам приехал и рассказал все, что вы сейчас видели своими глазами, вы бы мне сколько уклонов приклеили?»

Но так свободно Доронин позволит себе говорить только через три года. А когда к нему обратился Твардовский, то Павел Иванович действовал крайне осторожно. Он хотел бы помочь знатному земляку, но не решился брать на себя ответственность и подписать бумагу, что не был отец Твардовского кулаком.

Девятого июня 1954 года первый секретарь Смоленского обкома Доронин отправил результаты проверки первому секретарю Московского горкома Фурцевой под грифом «секретно»:

«Кроме отца и матери в семье Твардовского было семеро детей. В четырнадцатилетнем возрасте т. Твардовский А. Т. ушел от отца в г. Смоленск и устроился на работу в типографии сначала учеником, а затем рабочим. С тех пор в семью отца он не возвращался…

Ввиду недостатка рабочих рук во время уборки урожая Твардовский Т. Г. нанимал иногда одного-двух сезонных рабочих… Постоянной наемной рабочей силы в хозяйстве не было… Судя по материалам проверки, хозяйство Твардовского Т. Г. было не кулацким, а крепким середняцким хозяйством, удовлетворявшим личные потребности семьи».

Фактически это был оправдательный документ. Но Доронин подтвердил, что Твардовский-старший нанимал рабочих. А это и был главный формальный признак кулака.

Второго августа Александр Трифонович позвонил Фурцевой.

— Да, мы получили материал, но нужно поговорить, — ответила Екатерина Алексеевна. — А я должна посоветоваться. Позвоните через денек?

Но застать на месте первого секретаря Московского горкома оказалось непростым делом. Фурцева не знала, как быть.

Это вообще был исключительно сложный для Твардовского момент. Его критиковали за яркие, но пугавшие чиновников публикации в «Новом мире», который он редактировал, и за поэму «Теркин на том свете» — работу над ней он как раз заканчивал. Авторы «Нового мира», опережая время, жаждали обновления и избавления от идеологических сталинских оков. Заместитель заведующего отделом науки и культуры ЦК КПСС Павел Андреевич Тарасов грозно предупредил Твардовского:

— Редколлегия «Нового мира» будет вызвана к товарищу Поспелову.