Когда грохот стих, рядом, за низким столиком, он увидел старуху; старуха попивала кофе и разглядывала Гаврилеску с любопытством, будто ожидая, когда он проснется.
— Что угодно сегодня твоему сердцу? спросила старуха. — Цыганку, гречанку, немку?..
— Нет! — Гаврилеску прервал ее движением руки. — Только не немку.
— Тогда цыганку, гречанку или еврейку, — продолжала старуха. — Триста леев, — прибавила она.
Гаврилеску торжественно улыбнулся:
— Три урока музыки! — Он шарил в карманах. — Не считая платы за трамвай, туда и обратно.
Старуха задумчиво потягивала кофе.
— Ты музыкант? — спросила она вдруг. — Тогда тебе должно понравиться.
— Я артист, — сказал Гаврилеску, вытаскивая по очереди из кармана брюк несколько мокрых платков и методично, по одному, перекладывая их в другой карман. — К несчастью, я вынужден был стать учителем музыки, но идеалом моим всегда было чистое искусство. Для меня важна жизнь духа… Простите, застенчиво прибавил он и, положив на столик свою шляпу, принялся наполнять ее предметами, которые извлекал из карманов. — Никогда не могу сразу найти бумажник…
— Не к спеху, — сказала старуха. — Еще рано. Нет и трех…
— Простите, однако позволю себе не согласиться, — прервал ее Гаврилеску. — Теперь, должно быть, около четырех. В три я закончил заниматься с Отилией.
— Тогда, должно быть, опять стали часы, — прошептала старуха и вновь погрузилась в свои мысли.
— Ах, наконец-то! — воскликнул Гаврилеску, торжествующе помахивая бумажником. — Оказался на своем месте… Отсчитал деньги и протянул ей.
— Отведите его в хижину, — промолвила старуха, поднимая взгляд от чашки кофе.
Кто-то схватил Гаврилеску за руку, и, испуганно обернувшись, он увидел рядом девушку, которая соблазняла его у ворот. Он последовал за ней в смущении, держа под мышкой шляпу с предметами, извлеченными из карманов.
— Так помни, — сказала девушка, — да не перепутай их: цыганка, гречанка, еврейка…
Они пересекли сад, прошли перед высоким зданием, крытым красной черепицей, которое Гаврилеску приметил еще с улицы.
Вдруг девушка остановилась и, заглянув ему в глаза, молча усмехнулась. Гаврилеску, распихивая содержимое шляпы по карманам, говорил:
— Я артист. Ах, я остался бы здесь, под этим шатром деревьев. — И он указал шляпой на старые орехи. — Люблю природу. В этакий зной тут прохладно и дышится легко, как в горах… Но куда мы идем? — спросил он, видя, что девушка подошла к деревянной изгороди и открывает калитку.
— В хижину… Как велела старуха…
Она снова схватила его за руку и потащила за собой. Они вошли в запущенный сад, где розы и лилии терялись в зарослях бурьяна и шиповника. Здесь снова дохнуло зноем, и Гав-рилеску заколебался.
— Я, верно, ошибся, — произнес он разочарованно. — Мне хотелось насладиться прохладой среди деревьев…
— Погоди, сейчас войдем в хижину, — перебила его девушка, указывая на заброшенный старый домишко, едва приметный в глубине сада.
Гаврилеску, нахлобучив шляпу на голову, мрачно следовал за нею. Но в прихожей сердце его заколотилось с такою силой, что он принужден был остановиться.
— Почему-то волнуюсь, — пробормотал он. — Сам не знаю почему…
— Не пей слишком много кофе, — прошептала девушка, открывая дверь и вталкивая его в комнату. |