— Облучение?

— Оно. Со стояком всё хорошо, по утрам прёт как у шестнадцатилетнего. Но сколько я уже получил миллигреев за два полёта, никто не в курсе. Особенно во время годичного. За год на низкой орбите, в теории, огрёб двести шестьдесят шесть миллигреев, но это не точно. Острую лучевую болезнь не подхватить, а как ионизация скажется на сперматозавриках, неизвестно. Поэтому размножился до полёта. А ты? Ах, да, фамилия не позволяет отсиживаться дома.

Этот подкол трудно парировать, он как серпом по фаберже. «На детях гениев природа отдыхает». Тем паче если не просто гений, а самый прославленный человек эпохи. Тогда природа не просто должна отдохнуть, а расслабиться. Спасибо, что родился с ножками-ручками и все отборы по здоровью прошёл, тут уж никакой блат не спас бы.

— Я тебе не говорил? — признался Андрей. — При получении паспорта хотел взять фамилию матери, чтоб не так… выделяться. Батя, узнав, достал офицерский ремень. Сказал «снимай штаны». Он меня всего раз порол, в четырнадцать, когда я загулял с девочкой и пришёл после двенадцати ночи, с запашком. Да и то — чисто символически, единожды влепил, чтоб знал: коль повторю, влетит по самые помидоры.

— Что, почти взрослого шестнадцатилетнего — ремнём⁈ Ну и зверь!

— Нет… — воспоминания были не самые приятные, но он продолжил. — Только пригрозил. Сказал, что фамилия у нас великая, не им одним прославленная. Тут я не понял, мой дед и папины браться — люди очень простые, он и объяснять не стал. Веско так: ты должен с гордостью произносить «Я — Гагарин».

— Как же тебе хреново, понимаю. Мои родители умерли, сестра ещё раньше. Так что за Харитонова только перед собой отвечаю. А ты в глазах всего Звёздного — не Гагарин, а сын Гагарина. «Того самого Гагарина». Горошек «Глобус» и болгарский кетчуп в стеклянной банке, я их впервые увидел только после перевода в отряд космонавтов, ты наверняка с детства трескал. Как и печень трески, чёрную икру, заливные оленьи губы, правильно?

— Издеваешься, командир? Сейчас залью слюной весь отсек. Как от мамки уехал в училище, питаюсь наравне со всеми.

— Бедняжка, как же выжил без печени трески? Не, я серьёзно. Теперь расплачиваешься.

— Да! Поэтому упал перед папкой на колени: делай что хочешь, напрягай все космические и цековские связи, но пусть меня отправят на «Салют-13». Именно сейчас. Всю станцию разберу и соберу по винтику — прямо в космосе и с закрытыми глазами. Если действительно удастся что-то серьёзное, поймут — я не просто его сын. Сам тоже чего-то стою.

Харитонов помрачнел, молчал минуты две, потом выругался.

— Если бы ты сказал на Земле… Едрёна вошь, я же догадывался! Лететь с тобой — что курить на пороховом складе. Будешь искать повод для геройства — угробишь и себя, и меня, и станцию. Если что-то от неё осталось.

— Изволишь сойти? Немного поздновато. Пошёл обратный отсчёт у ионного движка.

Стыковочный узел корабля позволял перейти на другой космический аппарат, не выбираясь в открытый космос. Но в буксире нет обитаемого объёма. Зато предусмотрены разъёмы трубопроводов, в «курчатов» хлынул жидкий криптон, рабочее тело для ионного двигателя. Когда дозаправка закончится, «вагончик тронется, перрон останется». У ионной силовой установки высокий удельный импульс, то есть для создания тяги требуется гораздо меньше расхода рабочего тела, чем сгорающего топлива в паре керосин-кислород. Трое суток придётся ощущать отрицательное тяготение, словно приборная панель находится внизу под людьми, и пилоты не лежат на креслах, а висят на привязных ремнях мордой вниз.