У Аллы Маратовны, мамы Сапфира-2, возраст приблизился к полтиннику, и она осталась одной из самых красивых женщин этого поколения, широко известной в СССР, ей объективно больше тридцати пяти не дать. У Андрея теплело на душе, когда вспоминал её: одевается как молодуха, а не предпенсионная бабища, все сверстницы расплылись, за собой некоторые следят, а кто и сдался, многие даже не красятся, списав себя в бабушки. Мама надевает юбки с разрезом, вышагивает на каблуках не менее десяти сантиметров, папа рядом с ней шею тянет до хруста. Он смирился с тем, что немного ниже, наверно, ещё четверть века тому назад.

Сын вышел в отца — русый, чертами круглого лица похож, всего метр семьдесят, и нет такой задорной улыбки. Правда, с возрастом Юрий Алексеевич начал улыбаться иначе, скорее отечески-покровительственно. На его пополневшем лице бывшего партчиновника уже нет той печати кипучей энергии, что бросалась в глаза на агитплакатах шестидесятых годов: «советский человек — первый в космосе» и «советский человек — первый на Луне». Добавилась всепонимающая грусть. Главный лётчик-космонавт СССР ещё не состарился, но слишком уж повзрослел.

После его полётов Алла Маратовна получила высшее медицинское образование, быстро защитила кандидатскую с грифом «сов. секретно», материалы — из первых рук, да и кто рискнёт ставить палки в колёса жене «того самого Гагарина». Постоянно летала на Байконур для контроля здоровья космонавтов перед вылетом, всегда осматривала по возвращении, говорила: никто на планете не перещупал как я столько мужиков, побывавших на орбите. Ездила на симпозиумы, устраиваемые NASA, потом говорила, как трудно не проболтаться, что мы — впереди. Успехи отечественной космонавтики освещались столь же скупо, как и в шестидесятые, на уровне лаконичных сообщений ТАСС.

Андрей как-то сказал Павлу: если при их жизни состоится пилотируемая посадка на Марс, тот же спокойный голос с чуть заметным оттенком сдерживаемого торжества произнесёт с экрана: тогда-то и там-то советский космический корабль совершил мягкую посадку на поверхности Марса, самочувствие космонавтов хорошее, аппаратура работает нормально, экипаж приступил к выполнению программы исследований, дальше — фантазируйте что хотите. Командир согласился.

Их с Харитоновым подполковник медицинской службы Гагарина провожала, конечно, тоже.

— Андрей… Ты не понимаешь, что натворил, — шепнула она, всовывая сыну в карман контрабанду — микроскопическую иконку Богоматери, коммунистка комсомольцу, пятнадцать лет расстрела за такое, как говорит их муж и отец. — Ксения, поехав со мной в аэропорт, сказала, что подала рапорт о зачислении в отряд космонавтов. Какой подал пример сестре! Только этого мне не хватало!

— Мамочка, милая, неужели ты могла предполагать что-то другое в семье Гагариных?

— Когда за него выходила в Оренбурге, кто вообще мог что-то подобное предположить⁈ Да, за лётчиков тоже волнуются. Но туда, где чёртова пустота, то абсолютный ноль, то палящее солнце, радиация… Чуть мозгом не тронулась, пока ждала Юру, особенно с Луны. Оба раза — жизнь на волоске. Думала: всё, закончилось. А теперь оба моих ребёнка — туда же… O tempora, o mores! (О времена, о нравы!).

— Мама, никто не погиб в космосе. Все несчастные случаи и у нас, и у NASA — сплошь на Земле.

— А сколько людей потеряло здоровье? Титов, Соловьева. Беляев умер…

— Не надо перед стартом!

Она опомнилась.