— Она будет польщена, когда я скажу ей об этом.

— Тебя я тоже вижу во сне, — сообщил Галили.

— И просыпаешься, скрежеща зубами и изрыгая проклятия, — подсказал я.

— Нет, брат, — покачал он головой. — Это приятные сны. В них мы все вместе, а этой ерунды словно и не бывало.

Слово «ерунда» странно прозвучало в его устах, к тому же в нарочитой пренебрежительности подобного определения было что-то оскорбительное. Я не смог удержаться от комментариев.

— Может, для тебя это и ерунда, но для всех нас это слишком серьезно.

— Я не хотел...

— Все, что ты хотел, Галили, — это отправиться на поиски приключений. И я уверен, ты пережил немало увлекательных минут. И даже часов.

— Меньше, чем ты думаешь.

— Ты пренебрег своими обязанностями, — не унимался я. — Обязанностями старшего сына. Ты должен был показать пример остальным, но тебя волновали только собственные удовольствия.

— С каких это пор жить в свое удовольствие стало преступлением? — поинтересовался Галили. — К тому же, брат, это у меня в крови. Такая уж мы сластолюбивая семейка. Все чересчур охочи до наслаждений.

Мне нечего было возразить. Наш отец с ранних лет стремился всеми возможными способами ублажить свою чувственность. В одном исследовании по антропологии я обнаружил историю его первого сексуального подвига, изложенную курдскими пастухами. Они утверждают, что все семнадцать старейшин, от которых ведет свое начало их племя, были зачаты моим отцом в то время, когда он еще не умел толком ходить.

Галили продолжал:

— Моя мать...

— Что ты хочешь узнать о ней?

— Она здорова?

— Трудно сказать, — пожал я плечами. — Я ее слишком редко вижу.

— Это она тебя исцелила? — спросил Галили, взглядом указывая на мои ноги. Во время нашей последней встречи я был прикованным к креслу калекой, что, правда, не помешало мне обрушить на него всю свою ярость.

— Она сказала бы, что мое выздоровление — наша общая заслуга.

— На нее непохоже.

— Она стала мягче.

— И даже может простить меня?

Я не стал отвечать на этот вопрос.

— Твое молчание означает «нет», так надо понимать?

— Возможно, будет лучше, если ты сам спросишь у нее об этом, — осторожно предложил я. — Если хочешь, я могу ее подготовить. Рассказать, что видел тебя. Передать наш разговор.

В первый раз за время всей нашей встречи призрачный образ Галили несколько изменил свою консистенцию. Изнутри его наполнило свечение, сделавшее его темный силуэт ярким и отчетливым. Теперь я мог различить каждый изгиб его тела, пульсирующую на шее жилку и очертания рта.

— Ты мне поможешь? — спросил он.

— Конечно.

— Я думал, ты меня ненавидишь. У тебя на это немало причин.

— Я никогда не испытывал ненависти к тебе, Галили. Клянусь.

Теперь свет излучали и его глаза, потоки света струились по его щекам.

— Господи, брат... — тихо сказал он. — Как давно я не плакал.

— Неужели возвращение домой так много для тебя значит?

— Я хочу, чтобы она меня простила, — признался Галили. — Больше всего на свете мне нужно ее прощение.

— Я не могу просить этого за тебя.

— Знаю.

— Все, чем я могу тебе помочь, — это сказать Цезарии, что ты хочешь с ней встретиться, и потом передать тебе ее ответ.

— Это больше, чем я мог ожидать, — сказал Галили, вытирая слезы тыльной стороной ладони.