– Камни тут не для того, чтобы клиенты на них мочились.

– Вы что, выпили лишнего?

– Нет, это вы лишнего выпили. Выходите отсюда немедленно, я пришлю кого-нибудь тут убрать.

Он послушался, хотя на лице его застыло возмущение от ее резкости. Не попрощавшись, он вышел, оставив ее в этом влажном подвале, где она просидит всю жизнь, пока не состарится и не превратится в омерзительную ревматичку. Мысль о ее убогой старости несколько успокоила мужчину и позволила справиться с просыпавшимся чувством вины. Его моча не могла так пахнуть, и вообще интересно, из какого отвратительного дерева там уголь, хотя в такой дорогой гостинице все должно быть первоклассным. Он растянулся на постели и, чтобы успокоиться, включил почти без звука телевизор, бездумно глядя на экран. Снова вспомнил испанку, но теперь уже со смехом:

– Она похожа на Макартура, бомбардировавшего Северную Корею. Просто клоун.

Он несколько раз выкрикнул слово «клоун», но поскольку ему никто не отвечал, отправился принимать душ. Тщательно вытерся, после чего обрызгал все тело одеколоном, купленным в аэропорту. Надел бело-зеленые клетчатые брюки, фиолетовую футболку и кроссовки. Потом посмотрел, на месте ли пистолет, который он убрал на дно чемодана; после некоторых колебаний решил оставить пистолет на месте, но положил в карман автоматический нож. Дона Анхелито в его семьдесят с лишком лет можно не бояться – бояться следует обстоятельств, связанных с этой «пираньей Майами», как звали его в департаменте. У него оставался еще час до встречи, и он решил обойти всю гостиницу, чтобы проверить, правда ли написана в рекламном проспекте. В этом роскошном субтропическом отеле все блестело и было новым – разительный контраст той заброшенности и неряшливости, неизбежного следствия экономической отсталости, которые обычно отличают в субтропиках все. Он чувствовал гордость за Майами, за отель «Фонтенбло» и за гостиницы-небоскребы, выстроившиеся вдоль всего побережья как реклама американского образа жизни. Поднявшись на самую высокую смотровую площадку гостиницы, он постоял, глядя на пустынную океанскую гладь, где лишь изредка появлялись размытые силуэты кораблей, а потом спустился на улицу. Прошел по авеню Коллинз, сначала налево, к причалу, где швартовались самые роскошные яхты. Ему хотелось пройти вдоль канала, но пора было возвращаться, и он повернул назад. Обогнув гостиницу, мужчина оказался в квартале, где было множество небольших пансионов для вдов, которые сидели на балконах, завитые и в драгоценностях, купленных мужьями, которые и обеспечили им эту старость в достойных районах Майами. Все это походило на галерею приговоренных к смерти, притворяющихся, что им об этом неизвестно; впрочем, он мог утешиться тем, что после него не останется вдовы, средства которой позволили бы ей тихо угасать в Майами. Он вернулся в гостиницу и, когда часы пробили без четверти пять, немного поколебавшись, поднялся к себе в номер, чтобы надеть подплечную кобуру с пистолетом и клетчатый пиджак, в котором он был похож на игрока в гольф. Спустившись в лифте, он вышел на террасу бара, где уже начали подавать коктейли и играл латиноамериканский оркестр, под который танцевало несколько пар – палящее солнце было им явно нипочем. Он нашел столик в дальнем углу и сел так, чтобы за спиной у него были перила, а перед глазами – все остальные столики. Входившие люди казались ему самозванцами, которым нет места там, где должны быть только он и дон Анхелито. Ровно в четверть шестого – назначенное время – он увидел, как на лестнице появился невысокий худощавый старик в соломенной шляпе; он внимательно Разглядывал окружающих сквозь очки в золотой оправе. И как только мозг его определил направление движения, он легкой упругой походкой, словно внутри у него кто-то или что-то отдавало приказания ногам, направился к мужчине, огибая по пути столики. Когда старик узнал его, никто бы не увидел на его лице и тени сомнения в собственной памяти, хотя годы не прошли бесследно для обоих.