– Сеньор Хесус Галиндес Суарес. Я полагаю, это вы Хесус Галиндес Суарес?

– Да, ваше превосходительство.

– Превосходительство. Можете называть меня, как вам угодно. Хоть проходимцем, если духу хватит.

– Я так не считаю, ваше превосходительство.

– Тогда встаньте по крайней мере.

И ты встаешь, впервые за очень долгий срок, и изумляешься, что еще можешь сделать это, хотя ноги у тебя и дрожат под брюками, перемазанными твоей кровью, твоей рвотой, мочой и засохшим дерьмом.

– Я должен сообщить вам, что родился в благородной семье: мой дед был испанским военачальником, и среди моих предков – французский маркиз. Мне известно, что вы утверждаете, будто мой дед был испанским полицейским, а моя мать – из гаитянок. Я не буду пререкаться относительно моих предков с человеком неизвестного происхождения, вроде вас, но должен заметить, что вы начали с корней, оскорбив даже моих предков. Только этим вы заслужили, чтобы вас повесили за одно место. Что я вам сделал, что вы так ненавидите меня?

– Позвольте вам сказать, ваше превосходительство, что в той же самой книге, которую цитировал капитан, есть немало вполне благожелательных отзывов о вас. Я отметил и порядок в стране, который был установлен при вас, и экономический прогресс, и культурное развитие. Вам, ваше превосходительство, удалось добиться необыкновенного увеличения числа школ, и вы много сделали для искоренения безграмотности. А ведь когда вы пришли к власти, 75 процентов населения были неграмотны. Вы создали Симфонический оркестр, университетскую библиотеку, при вас Санто-Доминго, простите, Сьюдад-Трухильо, расцвел; например, стенная роспись Велы Занетти превосходна и свидетельствует о том, что вы покровительствуете искусству. Вполне можно понять, что в области политики вы отчасти были вынуждены проводить жесткую линию: не так просто управлять страной с низким уровнем экономического развития, с множеством войн в прошлом, страной, которой постоянно угрожают соседи по Карибскому бассейну, например, Гаити. Я признаю, что это нелегко, генералиссимус. В моей книге я высоко оцениваю деятельность дона Хоакина Балагера, который однажды сказал: «Навсегда ушел в прошлое бунтарский дух доминиканского народа». Нет, я не все оцениваю негативно, ваше превосходительство. К тому же это – научная работа, всего лишь докторская диссертация, которую заметили бы четверо оппонентов и горстка специалистов. Не надо придавать ей такого значения, ваше превосходительство, уверяю вас.

– Вы можете оставить свои уверения при себе. Я прекрасно понимаю, что ваша книга – дерьмо и никакого отклика она иметь не будет. Рафаэля Леонидаса Трухильо не испугаешь книгами. Но как мужчина я чувствую себя униженным, что какой-то бродяга задевает то, что для меня священно, – мой род. Поэтому заткнитесь и послушайте, что я скажу.

Из верхнего кармана он вытаскивает очки, осторожно, словно боясь пораниться, надевает их, а потом из того же кармана извлекает сложенную бумажку, которую разворачивает, предварительно помусолив палец.

– Посмотрим, как обстоят дела с моей семьей. Начнем с моего брата, Гектора Бьенвенидо Негра Трухильо, которого, по вашим словам, я одним мановением руки сделал капитаном, а через одиннадцать лет – начальником Генерального штаба. Вот так, запросто: невоенного человека – начальником Генерального штаба. Вы отрицаете, что бывают люди, призванные руководить от природы? Разве нет таких способностей у меня? Разве мы не могли унаследовать их от нашего дедушки, испанского военного? О моей дочери Флор де Оро Трухильо вы пишете, что она мулатка, очень сексапильная; обратите внимание, сеньоры, что за грубое слово: «сексапильная», ведь можно было сказать «привлекательная», но нет – сеньор профессор пишет «сексапильная», словно она шлюха какая-нибудь, ведь только о них так говорят.