| И он повторяет и повторяет, что моя Флор де Оро семь раз выходила замуж, чтобы подчеркнуть, какая она неугомонная и как ей трудно угодить, что она просто шлюха, «сексапильная» шлюха. Теперь перейдем к тому, что вы пишете о Радамесе и Анхелите, моих младших детях, которых я боготворю, потому что они еще не вышли из нежного возраста. Это законные дети, как вы считаете. Так, это уже что-то в мою пользу. Об Анхелите вы пишете, что она очень хорошенькая, – это мне нравится больше, сеньор, она уже не сексапильная, как ее сестра, а хорошенькая. Вам нравятся мои дочери, профессор, не отпирайтесь. Если Анхелита хорошенькая, то Радамес – невоспитанный. Для него я заказал костюмчик маршала, над чем потешалась вся Испания, когда мы посетили землю моих предков. Вы не заслуживаете каких-либо объяснений, но я все-таки скажу вам: если я присвоил моему Радамесу главный почетный воинский чин, когда ему исполнилось десять лет, то вовсе не потому, что я сумасшедший отец и считаю, будто мой сын, какими бы военными талантами он ни был наделен от рождения – а он наделен, не сомневайтесь! – может в десять лет быть офицером. Это был мой подарок ему, точно так же я мог подарить своему ребенку самолет или другую военную игрушку; а кроме того – чтобы благодаря моим детям доминиканский народ, который их обожает, еще больше полюбил бы и армию. О других моих братьях вы пишете, что я с ними то лажу, то нет, – в зависимости от настроения, и по тем же мотивам то возвышаю, то отстраняю их. Вы клеветнически утверждаете, что моего брата Анибала Хулио я убил – или вынудил покончить жизнь самоубийством, потому что он был безумен: вы ведь пишете, что в последние годы жизни тот просто ничего не соображал, и я убил его, чтобы он не был всеобщим посмешищем. Как будто из-за этого можно убить брата! О моем брате Петане вы пишете, что он был никчемным и пустым человеком, а мой другой брат, Пипи, был вором, – так я понял ваши слова, что тот «занимался грязными делишками». О двух других моих братьях вы тоже ничего хорошего не говорите, – одна злоба и клевета. Но я не включу этого в счет: я сделаю вам скидку. Я не стану включать в счет и всего того, что вы пишете о моих дядьях и племянниках; я благодарен вам уже за то, что вы не стали заниматься моими двоюродными братьями и моими прапрадедушками. Но поймите, что омерзительно утверждать, будто мой племянник Вирхилито ограбил банк или позволил его ограбить, словно он был участником грабежа и получил свою долю. Да, я еще забыл о моих деверях. Ну это так, мелочи. Вы пишете, что я без конца их возвышаю. По всей видимости, деверей нельзя возвышать. Поскольку я невежда, значит, мои девери и золовки – тоже невежды, но я их возвышаю, чтобы скрыть их никчемность. Так у вас выходит. Ну хватит, профессор. Я согласен не принимать в расчет того, что вы говорите о моих племянниках, братьях, деверях; согласен забыть, что вы назвали мою дочь Флор де Оро «сексапильной», а моего Радамеса выставили клоуном. Но вы позволили себе коснуться моей жены, моей матери, моего отца, моего Рамфиса, а поскольку во рту у вас только дерьмо, вы испачкали и их. О моем отце вы пишете, что у него были вечные проблемы с судами и что его прозвали сутяжником из-за того, сколько раз он подавал жалобы в суд и сколько раз на него подавали жалобы. И что я напечатал марки с его портретом, где он изображен в дурацкой шляпе из растительного волокна, в которой похож бог знает на кого. Я поместил его портрет в такой шляпе, потому что он всегда в ней ходил; и каждый раз, когда я видел эту марку, на глаза мне наворачивались слезы, – так он был на ней похож. И смеяться над моими слезами не смейте – не смейте шутить с ними! Мою мать вы оставляете в стороне, хоть и пишете, что она была мулаткой, из гаитян, чтобы таким образом бросить тень и на меня. А теперь мы подходим к самому святому, мерзавец! Я имею в виду моих женщин: мою предполагаемую любовницу Ловатон, которую вы называете «фавориткой», другими словами – шлюхой, и о которой вы пишете, что я вытащил ее из-под себя, чтобы сунуть под своего брата. |
