| «Я не помню, чтобы я улыбался, и сильно сомневаюсь в этом: все происходило во дворце, за закрытыми дверями, и с Трухильо шутки были плохи. Когда мы выходили и спускались по лестнице, мы спиной чувствовали на себе взгляды диктатора и его камарильи – и оборачиваться было не нужно. Отец тихо говорил мне: «Спокойно, спокойно», и держал меня под руку, чтобы я не сделал какого-нибудь движения, которое могло бы вывести из себя Трухильо, смотревшего на нас сверху. Теперь все строят из себя участников тайного движения сопротивления, а тогда мало кто осмеливался выступать против Трухильо; даже в 1970 году не осмеливались, когда звезда его уже закатилась и он, не зная того, был обречен на смерть. Или нет, он знал, конечно же, знал». Но объяснять свою уверенность Хосе Исраэль не стал, а принялся опять обзванивать знакомых. «Дон Ариэль Линьян? Как вы поживаете, старина? Я вам обещаю, что сразу же это сделаю, мне и самому очень любопытно посмотреть. Но я вам звоню, дон Ариэль, сказать, что в Санто-Доминго приехала одна очень серьезная американская исследовательница…» Он сильно преувеличивает: ты вовсе не такая серьезная исследовательница, но Куэльо и Лурдес хотят ввести тебя в круг людей, хорошо помнящих Галиндеса, которые помогут тебе внести живость в твое пока сухое академическое изложение одних только фактов. «Но больше всего, – говорит Исраэль, собрав по телефону уже достаточное количество людей, – вам бы мог рассказать Балагер: он знает то, чего никто больше не знает. Да, да, Балагер, наш президент. Мы взяли на себя смелость просить его об аудиенции еще до вашего приезда, и он отказал». Ты широко раскрываешь глаза, – они становятся огромными, совсем как у Хосе Исраэля. Разве мог бы Балагер тебя принять? Ведь он приложил едва ли не больше всех усилий, чтобы скрыть правду о похищении и убийстве Галиндеса. «Это он приказал уничтожить все архивы периода правления Трухильо, и в первую очередь – архивы военной разведки. Разве в момент похищения Галиндеса он не занимал пост государственного секретаря при президенте, другими словами, был ближайшим соратником Трухильо? Разве не известно, что в конце 1956 года, в самый разгар американской кампании против Трухильо в связи с его причастностью к исчезновению Галиндеса, Балагер обвинил «Нью-Йорк Таймс» в фальсификации данных, обвинив это издание в том, что оно уделяет столько внимания баскскому коммунисту, который во время гражданской войны в Испании приказал казнить одиннадцать епископов? А как Балагер отзывался о Галиндесе? «В личном плане Галиндес был бандитом, а в политическом – коммунистом». Это высказывание появилось в газете «Эль Карибе» тридцать первого мая пятьдесят шестого года». Ты говоришь торопливо и одновременно вытаскиваешь из вороха своих бумаг записи, которые относятся к Доминиканской Республике. Кажется, твои слова произвели некоторое впечатление на Лурдес, хоть она и занята приготовлениями к ужину, который будет устроен после встречи с теми, кого Хосе Исраэль пригласил для тебя. Но Куэльо почти не обратил на них внимания: этого человека, который был секретарем Коммунистической партии Доминиканской Республики и связным жившего на Кубе в эмиграции полковника Кааманьо в годы, когда это могло стоить головы, трудно чем-либо поразить. И он обрушивает на тебя весь свой скептицизм: «Я вам помогаю потому, что мне нравится, когда американка занимается прошлым, которое ей не принадлежит, но никто не будет вершить праведный суд теперь. Что значит вершить праведный суд тридцать лет спустя?» И не отвечая прямо на твой гневный выпад в адрес Балагера, Куэльо подходит к книжной полке и протягивает тебе книгу Балагера «Слова в оковах»: «Сеньор президент тоже пишет книги. Конечно, это не Варгас Льоса, но все-таки». И Куэльо принимается искать место, которое, кажется, написано специально для тебя. «Обратите внимание, как равнодушно он отзывается о Галиндесе, небрежно, мимоходом, как о человеке, случайно имевшем отношение к истории с де ла Маса. |
