— Черт, — выругался он. — Я совсем ничего не соображаю.

— Давно уже.

Конни чувствовал себя виноватым. Мы еще не знали, как разрешится ситуация, но Конни предчувствовал недоброе и подозревал, что произойдет беда по его вине: «Если бы не то, если бы не это…» В конце концов он, разумеется, выдал:

— Если бы ты не заставил меня проглотить эту чертову синюю штуку…

— То сейчас ты лежал бы на больничной койке.

— Черт! — Конни ударил по компьютеру с такой силой, что тот отъехал в сторону. — Они бы продолжали до тех пор, пока… пока не стали бы формальной, холодной, мертвой организацией, как и все остальные… Такие группы всегда принимают форму, которая в конце концов пожирает содержание… «Секонд-хэнд для третьего мира» — с ними произошло то же самое…

— Что ж, значит, это опыт, который должно приобрести каждое поколение.

— Но нельзя навязывать этот опыт, — возразил Конни.

— Все равно он придет.

— Он приедет! Со скоростью сто восемьдесят километров в час по щебенке!

— Ты склонен преувеличивать собственное значение, — сказал я.

— Чушь. — В какой-то момент в его голосе послышалось отчаяние еще большее, чем накануне.

— Мы не знаем, что в головах у этих людей, — сказал я. — Они иначе относятся к полиции. Может быть, им и дела нет.

— Нет дела до стукача в деревне? Есть, будь уверен.

— Тогда ему пора уехать.

— Он и уедет, — ответил Конни. — Если только «лабильному» и «антисоциальному» не взбредет в голову использовать одно из своих четырех зарегистрированных орудий.

— Если ты так думаешь… Если ты действительно так думаешь, то этот отчет произвел на тебя именно то действие, которого хотел добиться автор.

Конни погрузился в молчание, размышляя и барабаня пальцами по письменному столу, а затем произнес:

— Ладно. Ладно. Я плохо прочитал этот документ.

~~~

Через несколько недель, в начале ноября мы с семьей отправились в местный трактир, чтобы отпраздновать день Святого Мартина. Нам и еще нескольким семьям предстоял традиционный вечер в краях, что дали миру не одно поколение зажиточных крестьян, а также одного писателя, портрет которого висит на стене в трактире. Одна из самых известных его книг повествует о еврее, который обманывал и обирал честных людей. Книга была написана в тридцатые годы, когда в трактире нередко собирались местные друзья Германии. Хоть заведение и сегодня выглядит так же, как в далекое военное время, печальные страницы истории предпочитают не вспоминать — большинство посетителей, напротив, оказываются очарованы атмосферой.

Кроме портрета писателя, на стенах висят фотографии, сделанные во время танцевальных вечеров с оркестром. В трактире выступали известные и не очень известные артисты, и одним незабываемым вечером пару лет назад я обнаружил среди снимков особенный, сделанный летом пятьдесят восьмого года и запечатлевший квинтет с певицей в сверкающем платье. На обратной стороне фотографии я прочел имена певицы и музыкантов. Мне было знакомо лишь одно — имя отца Генри Моргана, Барона Джаза. Вероятно, этот снимок стал одним из последних: тем же летом он погиб. На фотографии у него измученный вид. Может быть, именно выражение его лица привлекло мое внимание настолько, что я стал читать имена на обратной стороне.

Снимок был обнаружен на исходе «гусиного» вечера, и моя изумленная реакция не произвела особого впечатления — по крайней мере, на детей.