Я отправился в теплицу за лейкой. Воздух застоялся, хоть окна и были открыты. Некоторое время я стоял, оглядываясь по сторонам, во всех направлениях, словно по старой привычке искать снайперский прицел — которая, однако, так и не заставила меня принять меры: я мог покрасить оконные стекла известкой, чтобы затруднить обзор предполагаемому преступнику, но не сделал этого. По ходу повествования это чувство становилось слабее — или, во всяком случае, менялось и в конце концов перестало пугать. Сегодня оно внушает не больше страха, чем отблеск в стекле или отражение.

Там, за окном, маячил выдуманный, сочиненный, навязанный мне человек, нерожденный, лишенный возможности жить, галлюцинация, но настолько навязчивая и властная, что настоящие люди рядом с ней становились сомнительными чужаками. Он, шагающий рядом со мной, одна из вершин незавершенного треугольника, существования которого нельзя было допустить даже в виде идеи. Мучительный и почти разрушительный образ, который напоминал о себе, как только я проявлял интерес к кому-то другому, ревнивый и бдительный фантом, такой упрямый и назойливый, что он почти сросся со мной, как и Мод, — возможностью, тайным резервом, обещанием.

Со временем он становился отчетливее. Теперь я знаю, как он двигается, одевается, что думает. Он больше не может угрожать мне, и скоро, совсем скоро станет бессмысленным явлением, воспоминанием, как и все остальные. Теперь я без опаски могу дать ему слово:

«Направляясь к теплице, он остановился между двумя шпалерами с желтыми и белыми розами, там хороший обзор, и он стоял и смотрел в мою сторону, а я и не пытался скрыться — пусть себе таращится… все равно меня не увидеть… он никогда не видел меня как есть… он никогда не признавал меня и не окружал той заботой, какую посвящал другим… не уделял мне того исследовательского интереса, который вызывали у него куда менее важные личности… а мне по-прежнему не дано описания… он смотрел мимо, хотя и осознавал мое существование, порой и присутствие поблизости, как угрозу, с которой приходится считаться… случалось, что я замечал, как он оглядывается с некоторым почтением, но в последнее время оно исчезло, сменилось надменностью — иногда даже вызывающе прямыми взглядами… он стоял в просвете между розами, лицом ко мне, как живая мишень, словно упрашивая меня выстрелить, положив конец этому противостоянию… он представлял себе все — мои ботинки, рисунок их подошвы, теплое белье, фланелевую рубашку, камуфляжные штаны, клетчатую рубашку из флиса, кепку и автомобиль с инструментами, громыхающими в кузове… человек, знающий жизнь и ее университеты, прошедший охотничьи испытания… я человек, у которого в гараже сложены шипованные шины, у которого есть время и терпение чинить все, что сломалось, и инструменты на все случаи жизни… я человек на все времена года, человек, который никогда не заключал предательских сделок, который позаботился бы о Мод, если бы только была возможность… но возможности мне не дали, и я имею право отомстить… усталый, разочарованный, я ненавижу слабака под прицелом… моего равного соперника… „Правда“ и „Ложь“ в равновесии сил… все это он представлял себе, даже марку оружия, обозначение прицела и патронов… Поэтому, если я и утверждаю, что не до конца описан, то лишь по причине внутреннего недостатка, какого-то качества, свойства, которое так и не позволило мне спустить курок… все есть, кроме этой малости, которая могла сообщить мне решающий импульс… ибо ненависти, жажды отмщения, мечты о расплате недостаточно… необходимо что-то еще, и этого элемента он лишил меня, осознав его значение… может быть, лучше было подойти к нему и, глядя прямо в глаза, убить этой шикарной английской лопатой, которую он получил в подарок на пятидесятилетие, а потом закопать в одной из грядок, которые он ковыряет день за днем, чтобы цветы зла пустили корни в его истлевших кишках… затем я уселся бы на его место в теплице и сидел бы там как ни в чем не бывало, когда вернется жена… она посмотрела бы на меня долгим, изучающим взглядом: „Что с тобой? У тебя такой…“ — стараясь подыскать слово, она не нашла бы его, потому что на самом деле речь идет о ней — в кои-то веки ее рассматривают так, как она того заслуживает.