Шум и волнение охватило всех после речи графа Нортумбрийского. Единодушно одобрили ее саксонцы, даже те, которые в мирное время подчинялись нормандскому влиянию; но гнев и негодование нормандцев были невыразимы. Они громко заговорили все вместе, и совещание продолжалось среди ужасного беспорядка. Большинство, однако, было на стороне англичан, и перевес их был несомненным. Эдуард, с редкой твердостью и присутствием духа, решился прекратить спор: протянув скипетр, он приказал ввести посланного.

После запальчивой досады нормандцев последовали уныние и страх: они очень хорошо понимали, что необходимым следствием, если даже не условием, переговоров будет их падение и изгнание.

В конце залы отворилась дверь, и вошел посланный. Это был средних лет широкоплечий мужчина, в длинном широком кафтане, который прежде был национальным костюмом саксонцев, но вышедшем уже из употребления. У посланца были серые спокойные глаза и густая окладистая борода. Он был одним из вождей кентской области, где предубеждение против иноземцев достигло высшей степени и жители которой считали своим наследственным правом стоять в битвах всегда в первом ряду.

Войдя в палату, он поклонился Совету и затем, остановившись на почтительном расстоянии от короля, преклонил перед ним колени. Он не считал это унижением, потому что король был потомком Бодана и Генгиста. По знаку и приглашению короля посланный, не вставая, проговорил:

– Эдуарду сыну Этельреда, милостивому нашему королю Годвин сын Вульфнота шлет верноподданнический и смиренный поклон через посланного из рода танов Веббу. Он просит короля милостиво выслушать его и судить милосердно. Не на короля идет он с оружием, а на тех, которые стали между королем и его подданными, на тех, которые сумели посеять семя раздора между родственниками, вооружили отца против сына, разлучили мужа с женой...

Услышав эти последние слова, скипетр задрожал в руке Эдуарда, а лицо его приняло суровое выражение.

– Государь, – продолжал Вебба, – Годвин умоляет смиренно снять с него и его родных несправедливый приговор, осуждающий их на изгнание; возвратить ему и сыновьям принадлежащие им владения; прежде всего умоляет он возвратить то, чего они всегда старались удостоиться усердной службой, – милость законного государя, поставить их снова во главе хранителей английских законов. Если эта просьба будет уважена, суда возвратятся в свои гавани, таны вернутся на свои земли, а сеорли – к сохе; у Годвина нет чужеземцев; сила его заключается в любви народа.

– Это все? – спросил Эдуард.

– Все.

– Удались и жди нашего ответа.

Вебба вышел в прихожую, где стояли несколько нормандцев, вооруженных с головы до ног, которым молодость или звание не позволяли входить в зал Совета, но которые были заинтересованы в результате происходившего совещания, так как они уже успели захватить не одну добрую часть из имущества изгнанников; все они рвались к битве и с нетерпением ожидали решения. В их числе находился и Малье де-Гравиль.

Молодой рыцарь, как мы уже видели, сочетал с норманнской удалью и нормандскую сметливость; после отъезда Вильгельма он изучил местный язык, в надежде променять в этой новой стране заложенную башню на побережье Сены на какое-нибудь богатое графство близ величавой Темзы. В то время как его надменные соотечественники сторонились с безмолвным презрением Веббы, Малье де-Гравиль подошел к нему и спросил чрезвычайно приветливо:

– Могу ли я узнать результат твоего посольства от мятеж... виноват, от доблестного графа!

– Я и сам жду его, – ответил сухо Вебба.

– Тебя ж выслушали.

– Да, это было так.

– Любезный миротворец, – сказал де-Гравиль, смягчив свой обычный ироничный тон, унаследованный им, может быть, от своих прадедов по матери, франков, – скажи мне откровенно: не требует ли Годвин в числе других весьма благоразумных условий головы твоего покорного слуги, не называя, конечно, его имени, потому что оно не дошло до него, а в качестве лица, принадлежащего к несчастному племени, называемому нормандцами.