— Загоните их вниз! — прокричал Джек, пробираясь вперёд, широко раскинув руки и прикрикивая «Кыш! Кыш!», как будто пас стадо гусей.

Турки — яростные бойцы в сухопутных сражениях, сейчас пребывали в растерянности, вырванные из привычной среды. Многие страдали морской болезнью, и все в ужасе оцепенели. Их смогли обуздать только уверенные действия и авторитет четырех офицеров, с такой лёгкостью передвигающихся по вздымающейся палубе.

Спотыкаясь и натыкаясь друг на друга, турки неслись к люкам, карабкались или срывались вниз, кучами барахтаясь в трюме. Едва Джек отдал приказ «Задраить люки!», чтобы удержать обезумевших людей внизу, как почувствовал, что у него заложило уши, и через секунду на корабль обрушился второй шквал.

Порыв ветра накренил корабль, который ещё не успел встать на ровный киль после первого шквала, но «египтянин» уже брал верх, дуя неравномерно, но мощно и безостановочно. Пока Джек добирался до кормы, не в состоянии ничего разглядеть сквозь застилающий глаза песок, он успел задаться вопросом, как могут люди дышать таким раскалённым и густым воздухом, и мысленно поблагодарил звёзды за то, что не поднял брам-стеньги.

Он мог бы поблагодарить их и за хорошо обученную команду опытных моряков и великолепных офицеров — Моуэт и Роуэн отдавали себя во власть поэзии в кают-компании, но в чрезвычайной ситуации мужественно руководили на палубе вопреки суровой прозе жизни.

Даже если бы у него хватило на это времени, Джек удержался бы от благодарности. С тех пор как он начал овладевать искусством мореплавания. Джек принимал морскую выучку как должное и относился к тем, у кого этот навык отсутствовал, с предубеждением, как к чему-то постыдному, если не сказать порочному, его похвалы удостаивались лишь самые высокие достижения. В любом случае, этот вопрос больше не поднимался, поскольку в последующие двадцать часов капитан был полностью поглощён спасением корабля и корректировкой курса.

Первый и очень длинный участок пути они преодолели с минимальным количеством парусов, закрепляя рангоут и уцелевшие лодки, поднимая лось-штаги, брасы и рей-тали, в постоянном ожидании новых шквалов, которые практически невозможно было разглядеть в песчаной мгле, то и дело проступающей через туман из мелкой жёлтой пыли, туман настолько густой, что солнце в полдень выглядело как размытое красно-оранжевое пятно, похожее на кляксу, висящую в небе над Лондоном в ноябре. Как в ноябре, но только когда температура в тени — сто двадцать пять градусов по Фаренгейту.

В первой половине дня, когда наложили планки на треснувшую фор-стеньгу, а резкие порывы «египтянина» слегка поутихли, на передний план вышли совсем иные проблемы: теперь, когда вопрос выживания стоял менее остро, из ветра нужно было выжать максимум скорости, «обставить «египтянина», как подумал Джек. Безудержное ликование пришло на смену тяжести тех первых часов, когда любой неверный шаг мог привести к крушению и гибели всех моряков.

Мало что доставляло ему радость бо̀льшую, чем управление кораблем на пределе возможностей при очень сильном ветре, и теперь его больше беспокоило, сколько парусов «Ниоба» могла нести и где именно. Ответ, очевидно, зависел от силы ветра и вертикальной качки, и требуемые решения простыми уж точно не являлись в связи с сильными и постоянно меняющимися приливными течениями, идущими в залив, и его собственными странными внутренними течениями.

Но в восторг Джека приводил не только стремительный полет «Ниобы» прямо по ветру, когда кильватерный след уносило прочь в сторону левого борта, белой полосой во мраке, а потоки соленого дождя перехлестывали через правый полубак. Очень скоро Джек обнаружил, что чем быстрее корабль идет, тем меньше у него снос, а в узком, окруженном рифами заливе, где нет ни гаваней, ни безопасных бухт, он не мог себе позволить ни ярда сноса в подветренную сторону.