|
А теперь представьте себе его положение. Моттрам нежданно-негаданно умирает. В Лондоне лежит дополнение к завещанию, согласно которому полмиллиона отходят пулфордской епархии. А ведь это дополнение вовсе не должно было вступать в силу. Моттрам составил его только ради проверки. Теперь же, из-за этой нелепой смерти, оно вступит в силу, хотя и не отражает истинной воли Моттрама. Да-да, его, безусловно, признают правомочным, если только… если только присяжные не вынесут вердикт о самоубийстве. Хороший ли Бринкман человек, плохой ли — значения не имеет, а вот как секретарь он выше всяких похвал. Поставьте себя на его место, мистер Эймс. У него был один-единственный способ исполнить действительную волю покойного хозяина — выдать несчастный случай за самоубийство.
Помните реплику из «Как важно быть серьезным», что потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потеря обоих похожа на небрежность? Так и у Моттрама с вентилями. Два открытых вентиля — свидетельство несчастного случая и будут восприняты именно как таковое. Но три открытых вентиля уже однозначно говорят о самоубийстве. Бринкман действовал не задумываясь и торопливо, потому что комната еще была полна отравы. Пальцы он обернул носовым платком, чтобы не оставить следов. А затем впопыхах повернул не тот вентиль. Хотел открыть Б, а вместо этого закрыл А. Звучит невероятно, я знаю. Но обратите внимание: закрытые вентили А и Б находятся в горизонтальном положении, тогда как закрытый В — в вертикальном. И когда Бринкман их увидел: горизонтальные Б и В и вертикальный А, — он в спешке, естественно, вообразил, что если все три займут одинаковое, горизонтальное, положение, то все три будут открыты. И машинально повернул А, так что вентили оказались в той же позиции, в какой были, прежде Моттрам зажег спичку. Газ не шел вообще. Результат бринкмановских манипуляций версию самоубийства не подкрепит, зато вызовет у полиции подозрения в убийстве. Полузадохнувшийся, он выскочил из комнаты, запер дверь снаружи, а ключ унес к себе в номер. — Погоди-ка, — перебила Анджела. — Для чего он запер дверь? — Может, не хотел, чтоб туда совались, пока он не обдумал все до конца, а то ведь коридорный вот-вот явится. Но, скорее всего, он опять-таки старался создать впечатление, что здесь произошло самоубийство, и с этой минуты действовал четко и хладнокровно. Сам помог взломать дверь и — пока Феррерс проверял газ, а коридорный зажигал ему спичку — воткнул ключ в замок с внутренней стороны двери. Только после этого, уже решив, что полностью обеспечил версию самоубийства, он вдруг увидал, что совершил роковую ошибку — повернул не тот вентиль, — и чуть не сорвался, но, к счастью, эмоции в такую минуту очень даже простительны. — Выходит, он подумал, что его обвинят в убийстве? — спросил Лейланд. — Не обязательно. Но твой приезд здорово его напугал, ты ведь сразу сказал: убийство, и все тут. — Чего ж он тогда не удрал? Машина-то под парами стояла. — Беда в том, что Бринкман человек по-своему честный. Он не мог примириться с мыслью, что моттрамовская страховка достанется епархии. И меня воспринял как подарок судьбы — этакий бестолковый симпатяга, по долгу службы обязанный защищать версию самоубийства. Как только я приехал, он начал звать меня в каньон. — В каньон? Зачем? — спросил епископ. — Чтобы я нашел это письмо. Вчера он своего добился, повел меня туда и даже привлек мое внимание к уступу. Я и бумагу заметил, но мне в голову не пришло посмотреть, что это такое. Бедняга Бринкман! Ведь он наверняка решил, что я круглый дурак! — Но почему он сам не достал письмо и не принес нам? Или не оставил где-нибудь на видном месте? — Ирония судьбы! Бедняга попросту не мог его достать, рост не позволял. |
