Позже не было ни одной роли, которая не была бы сыграна великолепно».
В книге упоминается о том, что символом этих перемен явилась ее Джульетта. Критики сдержанно приняли ее исполнение в 1893 году, а в 1899‑м она получила всеобщее признание.
Несколько слов посвящено ее импресарио. «Будучи по природе человеком излишне напористым, Уильям Фосетт Робинсон не пользовался любовью окружающих. Не имея по‑настоящему хорошего образования, он тем не менее во многих своих начинаниях проявил предприимчивость и дерзость».
Боже правый. Он нашел свою смерть на борту «Лузитании».
Интересно, любил ли он Элизу. Должно быть. Я почти ощущаю его чувство к ней. Малообразованный, возможно грубоватый, он за всю историю их отношений, вероятно, ни разу не говорил ей о своих чувствах, считая ее намного выше себя и прилагая немалые усилия для того, чтобы она оставалась недосягаемой, в том числе и для всякого другого.
Эта книга последняя.
* * *
Сидя у окна, снова диктую. Время близится к пяти, солнце заходит. Еще один день.
Чувствую внутри ужасное беспокойство, от которого никак не избавиться. Зачем я в это впутался? Она умерла. Лежит в могиле. Прах и тлен.
Но нет же!
Разговаривающие в соседней комнате люди вдруг умолкли. Должно быть, их напугал мой крик. Чарли, в соседней комнате сумасшедший, позвони портье.
Но… боже, о боже, ненавижу себя за эти слова. Она не умерла. Не та Элиза Маккенна, которую я люблю. Та Элиза Маккенна жива.
Лучше сейчас приляг, закрой глаза. Не волнуйся так, иначе ситуация выйдет у тебя из‑под контроля.
* * *
Лежу в темноте, весь во власти ее тайны. Не стать ли мне детективом, пытаясь ее разгадать? Могу ли я стать детективом? Или все это пропало, скрылось в потоке времени?
Надо выбраться из этой комнаты.
* * *
Иду по коридору пятого этажа – узкий проход с низким потолком, лишь на несколько дюймов выше моей головы.
Ходила ли она когда‑нибудь по этому коридору? Сомневаюсь: она была слишком знаменитой. Останавливалась на первом этаже, в номере с видом на океан. Большая комната со смежной гостиной.
Я остановился. Стою с закрытыми глазами, чувствуя, как проникаюсь атмосферой гостиницы.
Прошлое сейчас здесь; в этом нет сомнения.
Хотя не думаю, что здесь обитают привидения: слишком много постояльцев наполняет здание, не оставляя пространства духам.
С другой стороны, прошлое присутствует здесь подобно огромному совокупному призраку, невзирая на любые заклинания экзорцистов.
Стою на балконе пятого этажа, смотрю на звезды.
Для человеческого глаза звезды движутся очень медленно. Учитывая их относительное движение, в этот момент она и я могли наблюдать в сущности одну и ту же картину.
Она в 1896 году, я в 1971‑м.
* * *
Сижу в Бальном зале. Недавно здесь проводилось какое‑то мероприятие: сняты со столов скатерти, разбросаны повсюду стулья. Смотрю на сцену; если бы сейчас на ней играла Элиза Маккенна, она находилась бы менее чем в пятидесяти футах от меня.
Встаю и иду к сцене. Шесть огромных канделябров не зажжены. Свет лишь от настенных светильников в дальнем конце помещения. Шаги мои по паркетному полу беззвучны.
И вот я стою на сцене. Интересно, изменились ли с тех пор ее размеры и форма? Полагаю, да. Пусть даже и так, но в какой‑то момент представления «Маленького священника» Элиза должна была пройти по этому самому месту. Может быть, здесь она замедлила Шаг или даже остановилась.
Наука учит нас, что ничто не исчезает бесследно, в таком случае здесь реально должна была остаться какая‑то ее частичка. Некая сущность, сгенерированная ею во время спектакля. Здесь. Сейчас. На этом месте. Она присутствует здесь вместе со мной. |