Старуха закрыла глаза. Карл был уверен, что она перебирает в памяти события давно ушедших лет. Заново переживает все увиденное и услышанное.

— Они понятия не имели, что я там, — произнесла она. — Но я была неподалеку. Беспокоилась об этом ребенке. Не о младенце. О мальчике. Он был необыкновенным. Очень смышленым. Он мне нравился. И потому я пришла туда. Той душной ночью я пришла, чтобы посмотреть, как он там. Его мамы никогда не было дома… А он был таким смышленым…

Ее глаза закрылись; казалось, воспоминания уносят ее далеко-далеко.

— Я наблюдала за ними. Она вынесла на руках младенца. Собственного ребенка. Он был завернут в одеяло. Голубого цвета. Иногда я вижу этот голубое одеяло во сне. Она держала тело, а мальчик рыл яму. Глубокую яму, но женщина все твердила, чтобы он копал еще глубже. А потом они похоронили ребенка. Уложили его в ящик, засыпали землей, а сами уехали. Сразу же покинули дом и больше никогда не возвращались.

— Помоги им, Мамочка, — попросил Лютер Геллер, — помоги нам.

— Никто этого не знает. Все долгие годы никто об этом не знал.

— Пришло время, — сказал Карл, — люди должны узнать.

Одноглазая Мамочка закрыла глаза и начала раскачиваться в кресле, запев монотонным голосом:

Глаза старой негритянки снова открылись. Она подождала, пока качалка не остановится, затем сказала:

— Я покажу вам.

Она говорила хриплым, свистящим голосом, но Карлу и Аманде он показался ангельской музыкой. Особенно после того, как Одноглазая Мамочка встала с кресла и произнесла:

— Я отведу вас туда.

29

— Мама, — мягко произнес он, стараясь говорить тише, чтобы никто больше не услышал.

— Томми! Черт меня подери, если это не слишком ранний час даже для тебя! Ты там совсем заработался.

Сколько времени прошло с тех пор, как состоялся этот разговор? Месяцы? Недели? Нет, теперь он вспомнил. Это случилось на прошлой неделе. Пять дней назад. Пять дней с той минуты, как он узнал, что его представления о жизни оказались сплошным обманом, от начала и до конца.

— Когда ты в последний раз заглядывала в сейф?

— Сейф? А с чего бы я…

Тут она все поняла и пошла посмотреть. Она двигалась очень медленно, мешал артрит, единственное в жизни, что заставило ее замедлить ход. Когда же она вернулась, то подняла трубку и сообщила сыну, что дневник на месте. Все на месте. Потрепанные листы бумаги, которые она хранила со времен его детства, скрупулезно и методично отражая все события своей жизни. Записи. Доказательства…

— Все на месте, сынок, — сказала она, — но кто-то там копался.

Он надолго замолчал. Когда наконец снова смог говорить, легендарное красноречие оставило его.

— Ты уверена? Точно, мама? — с трудом выдавил он.

— Видит Бог, я во многом не уверена в этой жизни. Но тут нет сомнений. Кто-то его брал. У кого-то есть копия.

Он ничего не ответил, и тогда она продолжила:

— Прости меня, Томми. Даже не могу выразить, как мне жаль, что так случилось.

— Мама, — произнес он.

И вдруг испугался, что вот-вот заплачет. Никогда, никогда мать не видела его плачущим, даже когда он был совсем ребенком. И сейчас этого тоже нельзя допустить. Закрыв глаза и стиснув зубы, он ждал. Ждал, когда сможет говорить, не опасаясь, что страх и слабость будут слышны в каждом его слове.

— Мне нужно задать тебе один вопрос. Раньше я никогда не спрашивал.