Утро застало Прокофьева за этими тревожными мыслями. Посоветовавшись с Сервадаком и подсчитав, что они прошли по прямой линии не менее ста лье, лейтенант решил замедлить ход буера. Убрав часть парусов и не обращая внимания на жестокий мороз, путешественники зорко следили за белой равниной.

Она была по-прежнему пустынной и гладкой, без единой скалы, которая внесла бы хоть некоторое разнообразие в ее величаво-унылый простор.

— Не взяли ли мы курс слишком на запад от Форментеры? — спросил Сервадак, сверившись с картой.

— Пожалуй, — ответил Прокофьев. — Я, как и в море, проложил курс с наветренной стороны острова. Но мы можем теперь держать прямо на остров.

— Хорошо, только поскорей, — сказал Сервадак.

Прокофьев взял курс на северо-восток. Безжалостно подставляя лицо леденящему ветру, Гектор Сервадак стоял на носу буера, напряженно всматриваясь вдаль. Казалось, пристальный взгляд его сосредоточил в себе все силы его души. Нет, он искал не дымок на горизонте, который помог бы обнаружить жилище ученого, ведь у бедняги, наверное, топливо кончилось, так же как и провиант, — Сервадак напрягал зрение, стараясь найти островок, выступающий над ледяной равниной.

Вдруг его глаза загорелись, он протянул руку вперед к еле видной темной точке вдали:

— Вот он, там!

И капитан Сервадак указал на какое-то деревянное сооружение, поднимавшееся над линией горизонта, где небо сливалось с ледяным покровом моря.

Лейтенант Прокофьев схватил подзорную трубу.

— Да, да, — ответил он, — там что-то есть! Это вышка для геодезических съемок!

Они не ошиблись. Ветер надул поднятые паруса, буер, находившийся всего километрах в шести от берега, рванулся вперед и полетел с бешеной скоростью.

Сервадак и Прокофьев были не в силах вымолвить ни слова. Вышка быстро росла на глазах, и вскоре они увидели гряду невысоких, окружавших ее скал, которые выделялись темным пятном на снежном ковре.

Предчувствие не обмануло капитана: нигде над островом не курился дымок. Мороз был жестокий, и обольщаться не приходилось, — буер несся на всех парусах навстречу чьей-то могиле.

Через двадцать минут, когда до геодезической вышки осталось не больше километра, Прокофьев спустил грот, так как буер летел к берегу уже по инерции.

Сердце Сервадака сжалось: он увидел, что ветер треплет висящий на вышке лоскут голубой ткани… И это все, что осталось от французского флага!

Легкий толчок о прибрежные рифы, и буер остановился. Остров был меньше полукилометра в окружности, — это был последний уцелевший клочок земли Форментеры, земли Балеарского архипелага! У подножия геодезической вышки ютилась жалкая деревянная хижина с плотно закрытыми ставнями. Быстрее молнии Сервадак и Прокофьев выпрыгнули на скалы, вскарабкались по скользким уступам, добежали до хижины.

Гектор Сервадак ударил кулаком в дверь; она была заперта изнутри на засов.

Он позвал:

— Эй, кто там, отворите!

Молчание.

— Помогите, лейтенант, — воскликнул Сервадак.

И дружно нажав плечом на ветхую дверь, они сорвали ее с петель.

В единственной каморке хижины — ни проблеска света, ни звука.

Одно из двух: либо последний обитатель хижины покинул ее, либо лежал здесь мертвый.

Капитан Сервадак распахнул ставни, и в каморку проник свет.

В холодном очаге еще оставался пепел — и только.

В углу — кровать. На ней распростертое тело.

— Умер от голода! Замерз! — в отчаянии вскричал Гектор Сервадак.

Лейтенант Прокофьев склонился над телом.

— Жив! — воскликнул он.

И откупорив фляжку с водкой, он влил несколько капель в рот умирающего.