Пока я гадал, зачем в лаборатории кукла, да еще и в натуральную величину, она моргнула.

Это был живой ребенок!

Еще страннее. Не могу сказать, чтобы я разбирался в детях, тем более в человеческих, однако точно знаю, что им не свойственно сидеть так неподвижно и сохранять такое спокойное, расслабленное выражение лица. Еще менее того свойственно детям этого возраста, увидев вбежавшего в комнату кота, продолжить наблюдать за ним, вместо того чтобы завопить на всю еланскую: «Ой, котик! Можно погладить?» (С прискорбием должен заметить, что мало кто из детенышей спрашивает этого разрешения у самого кота: даже дети жителей Необходимска чаще всего невежественны в отношении генмодов.)

А девочка сидела тихо и отрешенно, ее руки лежали на коленях спокойно и расслабленно. Даже не дрыгала ногами, которые свешивались со стула, не доставая пола.

Против воли я забился под стол поглубже, шерсть у меня встала дыбом. Только колоссальным усилием воли я умудрился не зашипеть. «Это просто ребенок тех, кто здесь работает, — сказал я себе. — Не с кем было оставить, вот и привели на работу. А меня она не увидела, потому что задумалась. Глубоко задумалась. С детьми тоже бывает. Или, может, не совсем нормальная. Бывают такие психические болезни, когда человек ни на что не реагирует. Ты же читал об этом. Тогда тем более понятно, почему ее взяли с собой…»

Однако убедить себя до конца не удавалось: мое внутреннее чутье завывало волком в лунную ночь, гарантируя — дело не в этом.

Но шли минуты, девочка не двигалась и не поднимала тревоги. Мало-помалу мои нервы успокоились, и я стал оглядываться по сторонам. Ножки столов; любая лаборатория — это прежде всего слишком много столов и слишком мало стульев; такое ощущение, что большинство ученых прямо-таки боится присесть, чтобы в случае чего не упустить научное открытие, которое так и норовит ускользнуть из рук!

Кроме этих ножек я увидел в дальнем конце комнаты две стоявшие у стены свернутые раскладные кровати из железных трубок — такие иногда покупают для временного размещения гостевых слуг. У деда в чулане тоже стоит парочка, хотя в его доме давным-давно не останавливались гости.

Сперва мне показалось, что в комнате никого, кроме нас со странной девочкой, не было, но потом я услышал глухое покашливание и стук переставляемых на столе предметов. Развернувшись, я понял, что комната длиннее, чем мне показалось, и уходит также в другую сторону.

И что там у окна стоят высокий человек лет сорока и… подросток? Ребенок? Мне было трудно судить — конечно, сыщику по необходимости надобно разбираться в стадиях человеческого (и генмодьего) взросления, но этот мальчик при совершенно детском лице и не слишком высоком росте мог похвастаться почти что взрослой комплекцией. Он был без рубашки, и я отлично видел и разворот плеч, и мускулистую грудь… Все же, наверное, ему было лет восемнадцать.

(Тут я ошибся: подумал, что он просто от природы невысок. На самом деле этому мальчику было ровно столько же лет, сколько Анне, то есть девять с половиной. Впоследствии, когда я коротко встретился с Коленькой на «кофейной плантации» Златовских, я оценил, что с тех пор он успел не только прибавить в мышечной массе, но и изрядно подрасти.)

У мальчика было такое же расслабленное, невыразительное лицо, как и у девочки-куклы.

— Так, реакция хорошая, — пробормотал мужчина. — Теперь вытяни левую руку.

Мальчик послушался.

— Сожми кулак и так держи. Как только рука почувствует усталость, сразу скажи.

Мальчик ничего не ответил, даже не кивнул в подтверждение того, что понял команду. Мужчина — я решил, что это Серебряков А. Т., и был абсолютно прав — взял со стола огромный, просто гигантский шприц, наполненный прозрачной жидкостью, и всадил его в плечо мальчишки. В плечо той самой руки, которую тот держал на весу, между прочим!

Надо заметить, я не специалист в медицине.