— Мне не спится, — сказал генерал. — Давайте выпьем, может, тогда и нам захочется петь, — добавил он со смехом.

— Я не пью.

Генерал мрачно кивнул.

— Самое подходящее время начать пить. Зима. Палатка в горах. Одиночество.

Песня то затихала, то снова взмывала под небеса. Генерал достал из большой сумки бутылку.

— Ничего не поделаешь, — продолжал он, — буду пить один. — Его огромная тень металась по стене палатки, пока он наполнял стакан.

Священник лег спать.

Генерал выпил, встал, разжег примус, поставил на него джезве. Он уже привык сам варить себе кофе. Кофе показался ему горьким.

Он посидел немного, скрестив на груди руки, абсолютно ни о чем не думая, потом вышел из палатки. Накрапывал дождь. Ночь была такая тихая и непроглядно-темная, словно время и пространство исчезли. В соседней палатке на какое-то время все стихло. Может, они решили передохнуть, подумал он. А потом снова запоют.

И в самом деле, немного погодя песня вознеслась над мраком, словно неприступная башня. Голос старого рабочего выделялся из хора. Он поднимался все выше и выше и неожиданно оборвался, затерялся среди других голосов, как искра, упавшая обратно в очаг.

Где-то вдали сверкнула молния, и на мгновение генерал увидел невдалеке белую палатку и рядом с ней — огромный грузовик, который, казалось, вот-вот сползет вниз по крутому склону. Затем все вновь поглотил мрак.

Он слушал песню, протяжную и печальную, и пытался понять, о чем она.

Может быть, они вспоминают своих погибших товарищей, подумал генерал. Один из посетителей тогда, в гостиной, сказал ему, что они часто в своих песнях вспоминали погибших товарищей. Кто знает, о чем думает этот старый рабочий. Раскапывает могилу за могилой и воскрешает одно за другим свои военные воспоминания. Меня он наверняка ненавидит. Я вижу это по его глазам. Мы с ним смертельные враги, но я, со своей стороны, его просто презираю. В конце концов, он всего-навсего подсобный рабочий. Батрак, который шесть дней в неделю раскапывает могилы, а на седьмой поет. Правда, если бы мне взбрело в голову спеть что-нибудь подобное о солдатах, которых я раскапываю, кто знает, какая жуткая это была бы песня!

Они пели еще долго. Песня сменяла песню, а он стоял у входа в палатку и слушал, пока не почувствовал, что коченеет от холода.

Глава десятая

Ночь генерал провел беспокойно.

Утром его разбудили голоса рабочих, которые извлекали из промерзшей земли костыли для растяжек и укладывали мокрую от дождя палатку в кузов грузовика поверх огромных ящиков рядом с лопатами и кирками. Водители прогревали моторы машин.

Священник поднялся раньше и готовил на примусе кофе. Примус уютно гудел. Неяркое голубое пламя слабо освещало лицо священника. Сквозь щель в палатку пробивался бледный утренний свет.

Генерал ощутил вдруг приступ ностальгии.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответил священник. — Как спалось?

— Плохо. Было очень холодно, особенно к утру.

— И я сегодня страшно замерз. Выпьете кофе?

— Да. Спасибо.

Священник разлил кофе по чашечкам, генерал встал, оделся.

Вскоре они вышли, и рабочие стали сворачивать их палатку. Дождя не было, но земля была мокрой, и ямы на огромном разрытом кладбище были наполовину заполнены водой.

— Дождя, по-моему, больше не будет, — сказал священник, когда они садились в машину.

На востоке, за высокой пеленой облаков, над горизонтом поднималось мутное пятно солнца.

Генерал задремал.

Они ехали уже больше двух часов, когда шофер неожиданно затормозил.