– Вот ты, любезный, говоришь – фифа… А как бы это попонятнее объяснить?

Старый служака развел руками:

– Да не знаю как и сказать, вашбродь. Вот наши-то бабы – ого-го! Статные! Огонь в глазах, колесом грудь. А эта фифа – фифа и есть. Плюнь – переломится. И что только хозяин в ней нашел? Ни груди, ни статности. Как у нас в деревне говорят, ни сиськи, ни письки. Срамота одна! Тощая, как некормленая курица.

– Так, говорят, красивая…

– Ну, это, вашбродь, кому как… По мне так – тьфу!

Высунувшись из будки, ветеран смачно плюнул на Московский проспект и погрозил кулаком пробегавшим мимо мальчишкам:

– Ужо я вас, огольцы!

– Тощая, говоришь? – переспросил гусар. – Так, может, она чем-нибудь болела?

– Может, и болела, бог весть. Но танцы всякие, балы там любила. Да и так, вашбродь, девица была не злая, хоть и тощая. С хозяином все хи-хи-хи да ха-ха-ха. Та еще ветреница!

– Ветреница?

– Завидит какого-нибудь модного господина – и давай глазками стрелять. Туды-сюды, туды-сюды… Тьфу!

Больше ничего конкретного будочник не пояснил, впрочем, и на том спасибо. Дав ветерану гривенник, Давыдов поехал себе обратно. Почти что не солоно хлебавши. Относительно морального – а точнее, аморального – облика мадам Араужо определенное представление бравый гусар уже для себя составил, что косвенно свидетельствовало против версии об изнасиловании. По всему выходило, что взбалмошная красавица с превеликой охотою наставляла мужу рога, крутя романы со всяким встречным-поперечным. Интересно, как это терпел генерал Баур? Впрочем, она ж ему не жена…

Так что и великого князя, если уж так, по правде сказать, мадам ублажить вполне бы могла, да еще и с радостью. С чего б ей отказывать-то? Странно все тут, очень странно… Может, в правду больна? Что ж, пришла очередь поискать доктора… Как его там? Буташкин, кажется… Да, Буташкин. Именно за ним мадам и просила послать…

* * *

В статистическом сборнике некий «доктор Леонид Федорович Буташкин» имелся, однако, увы, по указанному адресу давно уже не проживал.

– Да лет пятнадцать как съехал, – получив гривенник, припомнил дворник, сгребающий снег у богатого доходного дома на Каменностровском. – Ну да, барин, где-то так. Съехал… Однако же…

– Так-так-так! – В потную ладонь труженика метлы и лопаты легла еще одна монетка.

– Однако же, барин, я как-то недавно его видал! Вот дай бог памяти… А на Пасху! – Сдвинув на затылок треух, дворник потряс бородищею. – Да что там, на Пасху… На Троицу! Ну да, колокола ишшо били, он как раз в коляске вместе с нашим дохтуром проезжал. Я еще ворота открывал, увидал – поклонился, здравствовать пожелал. Так они мне двугривенный пожаловали!

– С вашим, говоришь, доктором? – обрадовался гусар. – А что за доктор у вас? Хороший?

– До-обрый! Иван Ильич кличут, а хвамилию я не помню.

– Где живет, знаешь?

– А как же, барин, не знать? Мне ли не знать-то? Вона… – Воткнув лопату в сугроб, дворник показал рукою. – Вона, барин, ограду видите? А за нею садик, там и дом такой… красивый, с голыми бабами. Увидите…

– Спасибо, братец. На вот тебе…

Голые бабы оказались поддерживающими балкон кариатидами. Усмехнувшись, Денис выбрался из коляски и, оглянувшись, увидел скользнувший мимо экипаж, в коем сидела такая невероятно красивая женщина, что просто нельзя было не остановиться и не проводить ее долгим щемящим взглядом.