После сражения у Красного генерал Раевский занемог. Два дня он крепился, не поддавался болезни, но она всё же одолела его.

— Вам бы отлежаться, — советовали ближайшие помощники Николая Николаевича. — Надобно сообщить светлейшему. Он распорядится…

— Не сметь! — возражал генерал. — Не тот час, чтобы беспокоить Михаила Илларионовича по пустякам. Всё пройдёт.

А потом ему доставили почту, в том числе и от любезного дядюшки, графа Александра Николаевича Самойлова. Привыкший к точности и исполнительности, он в тот же вечер написал ответ. В нём сообщил о ратных делах и, между прочим, прописал о своём недомогании. Наутро он вручил конверт фельдъегерю, приказав не медлить с доставкой.

— Как можно, ваше высокопревосходительство! Доставим без задержки, — отвечал седовласый унтер.

Но болезнь у генерала Раевского не проходила, и, узнав о ней, главнокомандующий распорядился направить к больному армейского доктора Виллие.

— Постарайтесь поставить его на ноги как можно скорей, — потребовал он. — Такой генерал сейчас дороже золота.

Вместе с Виллие поехал и генерал Бороздин. Они застали Николая Николаевича лежащим в жару. Тепла в уцелевшей избе не было, сквозило.

— Свалила, проклятая, — с виноватой улыбкой сказал больной.

На его лице выступил нездоровый румянец, ко лбу колечками липли волосы.

— Чему быть, того не миновать, — успокоил его доктор. — Все под Богом ходим.

Осмотрев больного, он заключил:

— Неделю, а может, полторы придётся полежать под присмотром. Собирайтесь, поедем…

— Куда? А отряд?

— А вот Михаил Иванович его примет, — кивнул доктор на Бороздина. — Так приказал главнокомандующий.

— Ладно, — тяжко вздохнул Николай Николаевич. — Сейчас созову начальство…

— Никаких собраний! Передавайте командование — и дело с концом, — запротестовал доктор.

Появился Мирошников. Он тоже принял сторону Виллие:

— Всё, что надобно будет, я разъясню, а вам нужно скорей избавиться от хвори.

На больного натянули полушубок, валенки, запахнули ещё и бурку. В карету с ним сел Виллие. Сопровождала их охрана из казаков.

Они выбрали путь в объезд главной дороги. Кони шли резво, легко скользили полозья кареты, под ними безумолчно шуршал снег. Не проехали и половину пути, когда ездовой вдруг затормозил. Отворив дверцу, он тревожно сообщил:

— Никак французы! Идут по дороге прямо на нас!

Доктор побледнел, застыл в углу.

— Сколько их? — спросил Раевский.

— Цельная колонна! Сотни две, а может, и более! Что делать прикажете?

— Поезжай!.. Их главного пригласи. Скажи, что генерал требует.

Послышались голоса, и карету окружили французские солдаты. Распахнулась дверца, заглянул какой-то начальник.

— Заходите, заходите! Я везу больного! — преодолев оцепенение, сказал по-французски Виллие, и офицер послушно протиснулся внутрь кареты.

С первого взгляда нельзя было определить, кто он такой: на голове треух, на плечах драная шуба. Лишь голубые форменные штаны да сапоги со шпорами выдавали в нём кавалерийского офицера.

— Капитан Лафонтье, — произнёс он простуженным голосом.

— Капитан! — заявил вдруг больной. — Я генерал. Мой отряд в получасе отсюда. Встреча с ним не обещает вам добра. Надеюсь, понятно? Обещаю сохранить жизнь, если немедленно сложите оружие.

— Я посоветуюсь…

— Вы начальник, вам решать, как поступить.