– Почему вы больше не отсасываете эту дрянь? – спросил Нейл. Ему хотелось посмотреть на это еще раз.

– Это уже бессмысленно. Он умирает.

– Могли бы попытаться. Больше‑то вы все равно ничего не сделаете. – Нейл наклонился и стал изучать лицо спящего отца. – Вам не кажется, что он легче дышит?

– Когда как. Дыхание то затрудненное, а то вообще едва слышное. Обычные симптомы.

– У него ступни холодные, – критическим тоном произнес Нейл.

– А чего вы ожидаете? – потеряв терпение, огрызнулась Элис. – Ваш отец при смерти. Неужели вам это непонятно? В таком состоянии может помочь только ампутация, но он настолько плох, что это его не спасет – он ее просто не выдержит. Он стар, он совершенно износился. Он хочет умереть.

– А я то тут при чем? – заорал Нейл.

От шума Андерсон проснулся, и Нейл тут же ушел. За последние дни отец так переменился, что в его присутствии Нейл чувствовал себя неловко. Как будто рядом с незнакомым человеком.

– Кто родился, мальчик или девочка? – голос Андерсона был еле слышен.

– Пока никто, мистер Андерсон. Может, родится через часик. А может, и раньше. Все уже готово. Она сама из обрывков веревок сплела нитки для перевязки пуповины. Бадди слазал наверх и принес ведро снега. Он говорит, что наверху уже весна – все сверкает, как обычно в марте. Мы прокипятили нож и умудрились выстирать пару тряпок на пеленки. Конечно, такие роды – это не то, что в клинике, но все будет в порядке, не сомневаюсь.

– Надо бы нам помолиться.

– Это вам надо помолиться, мистер Андерсон. Вы же знаете, мне это безразлично.

Андерсон улыбнулся и, странное дело, на лице его не появилось обычное неприятное выражение. Приближение смерти, кажется, смягчило старика, он даже стал симпатичным, чего никогда прежде о нем сказать было нельзя.

– Вы совсем как моя жена, совсем как Леди. Она теперь, наверное, в аду за все свои грехи, дерзости и насмешки, но я сомневаюсь, чтобы в аду было намного хуже, чем здесь. И все‑таки я не могу поверить, что она там.

– Не судите да не судимы будете, мистер Андерсон.

– Да. Вот и Леди всегда на это место ссылалась. Это была ее любимая цитата. Бадди прервал их:

– Элис, началось.

– Бегите, бегите, не теряйте время со мной, – бормотал Андерсон, хотя она и так уже скрылась, унося с собой фонарь. Темнота окутала его, как плед, как шерстяное одеяло. «Мальчик, – подумал Андерсон. – Я могу умирать спокойно. Я счастлив». Это действительно был мальчик.

Андерсон силился что‑то сказать. Нейл никак не мог разобрать, что. Он склонился к отцу совсем низко, почти приложив ухо к его губам. Он не мог поверить в то, что его отец умирает. Его отец! Он не хотел думать об этом.

Старик что‑то бормотал.

– Ну, попробуй, скажи погромче, – крикнул ему Нейл прямо в здоровое ухо, а затем, обращаясь к тем, кто стоял вокруг: – Где фонарь? Где Элис? Она должна быть сейчас здесь. Чего ради вы все тут торчите?

– Элис там, с малышом, – прошептала Блоссом. – Она сказала, что сию минуту придет.

Андерсон заговорил снова, на этот раз погромче, но, кроме Нейла, никто его слышать не мог.

– Бадди, – повторил он несколько раз и больше не сказал ни слова.

– Что он сказал? – спросила Блоссом.

– Он сказал, что хочет поговорить со мной наедине. Остальные могут идти, оставьте нас. Папа должен кое‑что сказать мне с глазу на глаз.

Раздалось шарканье, послышались вздохи – люди, еще не успевшие заснуть (с тех пор, как они проснулись, прошло уже много времени), отправились поискать в клубне другое место, чтобы отец и сын могли остаться вдвоем.