– Бадди здесь нет, – проговорил он наконец, убедившись, что рядом никого. – Он с Мериэнн и ребенком. И Элис тоже. У младенца что‑то не в порядке, дышит не так, как надо, – у Нейла пересохло в горле, и когда он попробовал набрать слюны и сглотнуть, стало больно.

«Старухе‑то стоило бы сейчас не уходить отсюда», – злобно подумал он. У всех только и разговоров, что о ребенке, да о ребенке. Ему осточертел этот ребенок. Все против него. О его ребенке пеклись бы так?

Удивительно, что ложь Греты произвела на Нейла неизгладимое впечатление. Он поверил ей столь же однозначно и безоговорочно, сколь истово Мериэнн верила в непорочное зачатие. У Нейла была способность отметать неудобные, ненужные факты и доводы рассудка, как паутину с дороги. Он уже решил, что назовет своего ребенка Нейлом‑младшим. Уж он‑то покажет этому сопляку Бадди, хоть тот и был старше!

– Тогда сходи за Орвиллом, ладно? – взволнованно прошептал Андерсон. – И верни остальных. Я должен кое‑что сказать.

– Разве ты не можешь все сказать мне, а? Ну! Ну же, пап!

– Я сказал, приведи Орвилла! – старик закашлялся.

– Ладно, ладно! – Нейл отошел немного от маленькой ниши, в которой лежал его отец, сосчитал до ста, в спешке пропустив седьмой десяток, и вернулся.

– Он пришел, папа. Ты звал его, он здесь.

Андерсон, видимо, решил, что нет ничего необычного в том, что Орвилл никак не обратился к нему. В последние дни все становились молчаливы в его присутствии, в присутствии смерти.

– Мне следовало сказать об этом раньше, Джереми, – торопливо начал он, боясь, как бы внезапный прилив сил не иссяк раньше, чем он успеет закончить. – Я слишком долго тянул. Знаю, вы ждали такого поворота, по глазам видел. Так что вообще‑то нет надобности… – он зашелся в кашле. – Сейчас, – он вяло махнул в темноту. – Возьмите мой револьвер. В нем осталась всего одна пуля, но кое‑кто смотрит на это, как на что‑то вроде символа. Ну и пусть себе, так даже лучше. Мне нужно было так много всего сказать вам, да все времени не хватало.

Нейл нервничал все больше и больше, слушая прощальную речь отца, и, наконец, не выдержал:

– О чем это ты, пап? Андерсон поперхнулся.

– Пап, он не может тебя понять. Ты сам ему хочешь все сказать? Или мне растолковать ему, что к чему? Последовала долгая пауза.

– Орвилл, – позвал Андерсон изменившимся голосом.

– Папа, скажи мне! Скажи, я чего‑то не понимаю! Ты о чем?

– О том, что отныне старшим будет Орвилл. Пусть подойдет!

– Нет, нет! Папа, ты не то говоришь, – Нейл в раздражении кусал нижнюю губу. – Он же не Андерсон. Он даже не наш. Послушай, пап, я чего хочу сказать – давай, я буду старшим, а? Я то получше его управлюсь. Дай только возможность. Больше ни о чем не прошу, дай только возможность.

Андерсон не ответил, и Нейл начал все сначала, уже мягче, стараясь, чтобы слова звучали убедительно.

– Пойми ж ты, Орвиллить не из наших.

– Скоро будет из наших, слышишь, ты, недоносок! Веди его сюда.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать, что я женю его на твоей сестре. Не тяни кота за хвост, веди его сюда. И сестру свою тоже. Всех зови.

– Ты не сделаешь так, пап, ты не можешь так поступить!

Андерсон больше не проронил ни слова. А Нейл приводил все новые и новые доводы, почему Орвиллу нельзя жениться на Блоссом. Девчонке всего двенадцать лет, это – раз! Она его, Нейла, сестра, это – два! Неужели это так трудно понять? И вообще, кто такой этот Орвилл? Да никто.