В полном одиночестве Орвилл предавался этим мыслям, а в пустом пространстве, из кромешной тьмы выплывал призрак и обретал очертания некоего образа. День ото дня видение становилось все более явственным и четким, но и с первого раза в неровном белесом мерцании он узнал ее – это была Джеки Уити. Но эта Джеки не была похожа на настоящую: она была более юная, гибкая и обольстительная – само воплощение грации и изящества,

Она пускалась на всякие ухищрения, так хорошо ему знакомые, чтобы вновь вырвать у него признание в любви. Он клялся, что любит, но ей было мало, она не верила и требовала повторять слова любви снова и снова.

Она напоминала ему о ночах, проведенных вместе, о несметных богатствах юного тела… и об ужасной, кошмарной своей смерти. Всякий раз вслед за этим она вновь спрашивала: «Ты любишь меня?»

«Да, да, – упорно отвечал он. – Я все так же люблю тебя. Неужели ты сомневаешься?»

Его мучило желание снова обладать ею. Он страстно молил подарить ему еще один, прощальный поцелуй, хотя бы легкое прикосновение, всего лишь вздох, но получал отказ.

«Меня убили, – напоминала она. – А ты так и не отомстил за меня».

«Кого ты выбираешь? – громко спрашивал он, сжимая топор, который все время носил с собой и то и дело принимался править. – Назови имя, и вот этим топором…»

«Блоссом! – с готовностью ревниво шептал призрак. – Ты отрекся от меня ради этого ребенка. Ты соблазняешь дитя».

«Нет! Если я и мог обманывать ее, то только ради тебя».

«Ну так покончи с ней теперь. Расправься с ней, и я снова вернусь к тебе. Тогда, только тогда я тебя поцелую. Тогда ты коснешься меня и ощутишь мое тело».

С этими словами она исчезла.

Он понимал, что это невозможно, что это бред, что он, может быть, сходит с ума. Но ему было все равно. Пусть это всего лишь призрак, но ведь она права.

Он тут же отправился на поиски и обнаружил свою жертву среди тех, кто собрался у тела ее покойного отца. Она стояла с краешку, не лезла вперед. Нейл Андерсон тоже был там и нес какую‑то околесицу. Орвиллу было на все плевать.

И вдруг Блоссом, словно угадав его намерения, как безумная бросилась в мрачные коридоры Растения. Он помчался за ней. На этот раз он исполнит все, что должен исполнить: топором – аккуратно и быстро.

Блоссом изо всех сил стискивала в ладонях плотную свежую мякоть, которую отрывала от кожуры, но выдавить удалось лишь несколько капель маслянистой жидкости. На такой глубине было просто жарко – градусов восемьдесят[7] , не меньше, так что надежды, что этой влагой она сможет вернуть Элис к жизни, было мало. Она снова принялась массировать худые старушкины руки, щеки, все ее обмякшее тело. Она автоматически повторяла одни и те же ободряющие слова:

– Элис, миленькая, пожалуйста… Проснитесь, ну, постарайтесь же… Элис, это я – Блоссом… Элис?! Ведь правда же, уже лучше?.. Ну, пожалуйста!

Наконец та застонала, и Блоссом поняла, что она приходит в себя,

– Элис, вам лучше?

Элис сделала попытку заговорить, но звук, который должен был походить на голос, разрешился лишь хриплым, глубоким вдохом. Когда же ей наконец удалось произнести хоть слово, голос ее прозвучал неестественно громко и уверенно:

– Бедро. Думаю, что оно… конечно, это перелом.

– Нет! Элис! Вам… вам очень больно?

– Адская боль, детка.

– Почему он так поступил? Почему Нейл… – Блоссом умолкла. Она не смела назвать вещи своими именами.

Теперь, когда Элис очнулась, ее собственные смятение и страхи обрушились на нее с новой силой.