Он был человекоподобен, но не более того. Ростом едва ли по плечо взрослому мужчине, Бруттино напоминал собой скорее старую колоду, простоявшую много лет во дворе чьего-то дома, разбухшую от множества дождей, подточенную насекомыми, изрубленную топором, но оставшуюся прочной и твердой, как камень. Несуразно большие руки с распухшими суставами, напоминающими древесные опухоли, оканчивались деревянными пальцами разного размера. Ноги, напротив, были карикатурно коротки, но, судя по тому, как легко удерживали своего хозяина, тоже были созданы из прочного материала. Кожа Бруттино напоминала сухую потрескавшуюся древесину, освобожденную от коры, темную и шероховатую. Кое-где она была покрыта бурыми и зелеными мшистыми пятнами.

Еще менее человечьим было его лицо. Кто-то пытался придать ему человеческие черты, но то ли не преуспел, то ли дерево с годами взяло свое — лицо Бруттино выглядело лишь невыразительным подобием человечьего. Слишком зыбкие и слабо выраженные черты. Такое могло получиться у ребенка, только недавно взявшего в руки резак и почти сразу же бросившего свою затею. Лишенный губ рот походил на древесный разлом, полный сухой щепы. Когда Бруттино приоткрывал его, делались видны зубы, разной формы и размера. Нос, напротив, был гипертрофирован и выглядел едва ли не карикатурно — длинный, в две ладони, острый шип, выпирающий между глазами и ртом. Последняя деталь казалась уродливее всего. К чему деревянному человеку такой длинный нос? Может, в нем заключены миллионы обонятельных рецепторов? Если так, его создатель чего-то не учел — едва ли Бруттино проводил целые дни, нюхая розы. Скорее, возникала неприятная ассоциация с комаром и его вытянутым хоботком.

— Ну и урод, — пробормотал Гензель непроизвольно, наблюдая за тем, как деревянная колода, скрипя суставами, ковыляет по сцене. — Уж прости, сестрица, но те куклы, которых я тебе вырезал в детстве, и то смотрелись получше.

Он сомневался, что это замечание заденет Гретель. Оно и не задело. Не так-то просто уязвить геноведьму, даже если практикуешься в этом годами.

— Древесина — не самый податливый и послушный материал. Да и я не скульптор.

— Но зачем такой большой нос?

— Не моя задумка. Всего лишь неконтролируемое разрастание тканей. Не забывай, это был эксперимент. То, что ты видишь на сцене, — его досадные последствия.

— Моя сестра — самое здравомыслящее существо на свете, — пробормотал Гензель. — Как жаль, что ее здравомыслие вызревает, подобно редкому фрукту, по семь лет…

Бруттино, подгоняемый баграми, вышел на середину сцены и замер, немного ссутулившись. Первоначальное удивление публики, вызванное его внешним видом, быстро прошло. Публике приходилось видеть и не такое.

— Чурбан! — закричали в первых рядах мулы. — Какой дурак выкатил на сцену колоду?

— Эй, дерево! А ну-ка покажи свое дупло! Туда птицы яйца еще не отложили?

— Зовите дровосеков!

— А нос, гляньте на нос! Экая же иголка!

Залу, набитому уродливыми мулами, потребовалось не больше полуминуты, чтобы перейти от удивления к ярости. В Бруттино полетели бутылки, куски половиц и перил, подсвечники, яблоки, мелкий сор.

Бруттино взирал на них мертвым янтарным взглядом, не пытаясь уклониться или защитить себя. Похоже, его лицо, высеченное много лет назад, не способно было менять выражение. Оно и оставалось деревянной маской, безразличной, холодной, равнодушной.

Глядя на Бруттино из ложи, Гензель ощутил что-то, напоминающее сочувствие. Если публика измывается над деревянным существом сейчас, что же ему приходилось сносить в детстве? Наверняка соседские мальчишки измывались над ним с присущей лишь детскому воображению злокозненной изобретательностью… Гензель скрипнул зубами, вспомнив собственное детство.