— Варенье, — прогудел сын Карла, облизывая запекшиеся от жара губы, в голосе его появилась пугающая страсть. — Варенье! Сладкое. Вкусное.

Он открыл дверь клетки. Гензель готовился к этому на протяжении последних часов. И бросился вперед, едва решетчатая дверь со скрежетом отворилась.

Последний трюк старого фокусника, сестрица.

Может, у него удалось бы, будь тело лет на десять моложе. Будь в нем больше сил и меньше искаженного генокода. Или окажись он попросту удачливее.

Огромная ладонь сына Карла встретила его в дверном проеме. Она лишь со стороны казалась мягкой. От ее удара у Гензеля зазвенели зубы, а мир на несколько мгновений померк перед глазами, обратившись одной бесконечной солнечно-черной спиралью. Сила удара была такова, что его отшвырнуло вглубь клетки и припечатало о прутья решетки. Опираясь на них, чтобы не упасть, ощущая текущую по подбородку горячую кровь, Гензель подумал, что в который раз недооценил противника. Сын Карла должен был привыкнуть к тому, что варенье умеет сопротивляться.

Он услышал, как вскрикнула Гретель. Пока он пытался разогнать туман перед глазами, сын Карла обхватил ее своей мясистой ладонью поперек тела и теперь вытаскивал из клетки.

Ледяная акулья ярость мгновенно нахлынула на Гензеля, утянув в непроглядные черные глубины несуществующего моря. Ярость не земноводного хищника, но хладнокровного истребителя всего живого. Руководствующегося не разумом, но заложенной в тело безошибочной программой, настолько древней, что генетический материал человека на ее фоне казался не старше бабочки-однодневки.

Гензель прыгнул вперед еще прежде, чем сообразил, что делает. Он больше не управлял своим телом, тело управляло им. И тело, как всегда, безошибочно знало, что делать. Горячая ярость слепит, застилает глаза, заставляет делать ошибки. Ледяная ярость делает мир кристально-чистым и ясным.

Кулак сына Карла оказался возле него, и Гензель мгновенно сомкнул зубы на костяшке одного из пальцев, с упоением ощущая, как лопается под рядами треугольных зубов плотная кожа. Точно обивка на старом продавленном диване.

Акула предвкушала пряный запах свежей крови, сладкий на вкус багровый водопад. Но вместо этого его зубы завязли в рыхлых пластах желтоватого жира. Сила укуса была таковой, что мгновенно перерубила бы человеческий позвоночник. Но сын Карла, казалось, вовсе не имел костей, и зубы Гензеля тщетно полосовали слои отвратительно пахнущего подкожного жира, вонючего, как разлагающаяся на солнце рыба.

Но нервные окончания у толстяка все же были. Он по-детски тонко взвизгнул и мгновенно выпустил Гретель. Прежде чем Гензель успел этому обрадоваться, огромная пятерня, обхватила его самого, стиснув так крепко, что Гензель на миг ощутил себя готовым лопнуть тюбиком. Сожми сын Карла пальцы еще немного крепче, и голова бы взорвалась от переполнявшей его крови. Гензель ощутил, как трутся друг о друга ребра.

Иногда даже самая проворная акула попадает впросак.

— Сохраняйте спокойствие, — обиженно сказал сын Карла, приближая кулак с зажатым Гензелем к своему побагровевшему лицу, от которого уже отслаивались лоскуты кожи. — Дело обыденное.

«А может, он не глуп, — обессиленно подумал Гензель, пытаясь глубоко дышать. — Может, люди для него — это такая штука, из которой получается варенье. В этом, вероятно, заключен весь смысл их существования. Вслушивается ли повар на кухне в треск лука, который он рубит?..»

Автоклав вдруг оказался совсем рядом: должно быть, от боли Гензель на несколько секунд терял сознание. Он улыбнулся Гензелю круглым зевом всепожирающей серой пасти. Даже лишенная зубов, она таила в себе не просто опасность, а прекращение всякого существования. Превращение мыслящей субстанции в несколько литров сладкой алой жижи.