— Добегался? — Гензель тоже тяжело дышал, но он сохранил способность передвигаться на ногах и теперь воспользовался ею, сделав шаг навстречу неудавшемуся преследователю. — Видишь, к чему приводит любовь к сладкому?..

К сыну Карла он подошел опасливо, готовый в любой момент отскочить в сторону. Но эта предосторожность оказалась напрасной — у толстяка не осталось резервов. Единственное, что он мог, — хватать ртом воздух.

— Спокойствие, — неожиданно четко произнес он. — Дело обыденное.

— Обыденное, — согласился Гензель, не в силах сдержать акульей улыбки. — В этом я полностью с тобой согласен.

Сын Карла попытался схватить его, но его жирная рука лишь едва дернулась. Расплывшееся тело обмякало на глазах. Возможно, если оставить его здесь, через пару дней воздух в доме на крыше окончательно станет непригодным для дыхания. Огромная жировая масса начнет медленно разлагаться, расползаясь, темнея и превращаясь в одну огромную бурую лужу. Дом на крыше превратится в уединенный склеп.

Но Гензель не собирался оставлять сына Карла в столь беспомощном состоянии. У него были другие планы.

Гензель медленно, прихрамывая, подошел к поверженному толстяку. Достаточно близко, чтобы заглянуть в его тусклые глаза, в которых больше не оставалось ни жажды, ни предвкушения. И вообще ничего не оставалось, кроме смертельной усталости. А еще — достаточно близко, чтобы дотянуться до большой пусковой кнопки на груди.

Пропеллер за спиной у сына Карла несколько раз чихнул, дернулся и превратился в стрекочущий размытый круг.

— Сохраняйте спокойствие… — удивленно сказал сын Карла. — Дело…

Закончить он не успел. Окутавшись сизым дымом, пропеллер оторвал его толстую тушу от земли и, стремительно набирая обороты, потащил вверх, к сводам потолка. Должно быть, впервые в своей жизни сын Карла издал какой-то осознанный звук — он завизжал. Его тело задергалось, силясь переместить центр тяжести и сделать полег управляемым, но тщетно — сил не оставалось даже на это. Воя и треща пропеллером, сын Карла, ускоряясь с каждым метром, несся прямо к потолку.

— Варр-ре…

Гензель не нашел в себе сил отвести глаза. Он видел, как сын Карла неуправляемым снарядом врезался в потолок с такой силой, что, хрустнув, его конечности вывернулись в суставах, мгновенно оказавшись под скрежещущим винтом, вышибающим искры из потолка.

Двигатель рявкнул драконом, что-то громко захрустело, и вниз, вперемежку с искрами и искромсанными лохмотьями ткани, в которых еще можно было распознать грязный комбинезон, полетели рассеченные куски тяжелого жира, клочья рыжего волоса и лоскуты кожи. А потом наверху оглушительно рявкнуло пламя, мгновенно превратив елозящее по потолку бесформенное, но еще продолжающее выть существо в облако густого грязно-серого дыма. На пол посыпался град тяжелых предметов, но все они были черны и погнуты, так что Гензель не взялся бы определить, которые из них кости, а которые искореженные лопасти винта.

Хромая, Гензель подошел к клетке. Ему пришлось повозиться, прежде чем замок наконец открылся, слишком уж отчаянно тряслись пальцы. И помочь Гретель, которая едва держалась на ногах.

— Оказывается, варенье — коварная штука, — проворчал Гензель, чтобы приободрить ее. — Теперь я понял, почему нам не давали его в детстве.

— Ты отвратительно шутишь, — устало сказала она, пытаясь улыбнуться.

Гензель хорошо знал, чего стоили ей эти усилия. Он нарочито строго погрозил Гретель пальцем.

— Еще скажи, что тебе не понравились мои сказки!

— Они… ужасны. Я ненавидела их еще с тех пор, как была ребенком. Но я не знала, что в твоей голове скопилось их так много.