Гензель попытался что-то сказать, но губы слиплись, язык одеревенел. И, что еще хуже, сознание мягко поплыло, мгновенно лишив тело привычного контроля. Это было паршиво, это было очень паршиво, но мысль эта, беспокойно зудящая, оказалась запертой где-то в самой глубине мозга. Сознание отказывалось паниковать — напротив, оно ликовало, ощущая кипящие во всем теле страстные соки, бурлящие и бьющие фонтанами. Оно смеялось, ощущая запах свежего юного цветка, оно вычеркнуло все, что не было связано с Синей Мальвой, — и деревянную куклу, внимательно глядящую на Гензеля из полумрака, и стеклянный купол саркофага, и все прочее. Ничего из этого больше не имело значения и не существовало. Весь окружающий мир медленно растворялся, а его составляющие канули в небытие. Узкие, набитые мулами улицы Вальтербурга. Мертвый шарманщик. Опустевший театр. Нелепый ключ из потертого металла. Беловолосая геноведьма. Все таяло, до тех пор пока единственными существами во вселенной не остались они двое: онемевший от своего счастья Гензель — и девушка с синими волосами.

— Иди сюда… — Он даже не мог понять, мысль это была или слова.

Содрогающийся в приступах накатывавшей эйфории и одновременно парализованный, Гензель даже не заметил, как мушкет упал на пол: пальцы разжались сами собой, перестав получать сигналы от мозга.

Синяя Мальва.

Он влюбился в нее еще в тот миг, когда впервые увидел, в смрадном зале «Трех трилобитов». Просто отказывался признать это в своем слепом акульем упрямстве. Она — удивительное творение, вылепленное миллионами причудливых хромосомных сочетаний. Творение, которого просто не могло оказаться в омерзительном, пропахшем всеми человеческими пороками Вальтербурге. Но оказалось — в нарушение всех мыслимых законов геномагии и логики.

Флюиды их тел соприкоснулись, вступив в реакцию прямо в воздухе. Они были предназначены друг другу. Любовь к ней была заточена в его клетках, в его генетическом материале. И все мучения, вся неуверенность, вся боль последних лет происходили оттого, что он не мог ее найти. И нашел — на окраине мира, сам сперва не осознав происшедшего чуда.

— Ты милый, — сказала Синяя Мальва, грациозно поводя плечами. У нее были удивительные плечи, хоть и скрытые синим шелком, тонкие, как у подростка, трепетные, как тело юной стрекозы. И от мысли, что он может их сжать своими грубыми руками, у Гензеля весь мир покачивался перед глазами. — Ты ведь чувствуешь то же, что и я, наглый мальчишка?

— Да, — сказал Гензель, безотчетно улыбаясь и делая шаг ей навстречу.

Он видел лишь ее улыбку и губы, тоже, казалось, созданные из мягчайшего шелка. Бездонную синеву глаз. Озера, в которых величайшим счастьем было бы утонуть.

Это сказка, звенела, захлебываясь от восторга, мысль где-то в подкорке. Они нашли друг друга и встретились. Теперь все будет хорошо, как и полагается в настоящей сказке. Они уедут отсюда. Вместе, он и она. Люди, которые не должны были встретиться, но встретились в самый неподходящий момент. И они будут счастливы вместе, где бы отныне ни оказались. Им больше не будет дела до геноведьм, деревянных кукол и никчемных пробирок. Они будут жить долго и счастливо.

Что-то было неправильно, обрубленный остаток мысли, не додуманный им до конца, трепетал на дне сознания, как отсеченная рука, чьи пальцы все еще рефлекторно дрожат. Что-то было не так. Что-то изменилось. Но обрубок этой мысли смяло слоями страсти и нежности, которые заполнили его в мгновение ока, когда Синяя Мальва протянула к нему свои руки.

Гензель качнулся ей навстречу, готовясь заключить ее в объятия. Он видел, как приоткрылись лепестки роз — нежные тонкие губы, — как мягко блестел за ними язык. Удивительно, на миг он показался Гензелю не мягким и розовым, а острым и серым, беспокойно елозящим за жемчужными зубами в провале рта подобно тому, как елозит в своей норе насекомое.