Что-то было не так.

Эта мысль зудела мучительно, как завязшая в тканях тела заноза. Крошечная, но пропитанная ядом. Она была не в силах отравить охватившего его счастья, но в то же время делала это счастье не полностью завершенным. С маленьким, но досадным изъяном. Надо было отыскать ее причину, но это казалось невозможным — мысли были ватными, как и тело, липли друг к другу и отказывались рассредоточиваться. Под их толщей невозможно было ничего обнаружить. Он чувствовал себя смертельно пьяным, не способным разобраться даже в том, что происходит. Счастье, окрылившее его и подталкивающее навстречу Синей Мальве, на миг показалось ему неестественным. Слишком приторным, как испортившееся варенье.

Был лишь один способ очистить мысли и сообразить, что происходит.

— Я люблю тебя, Гензель, — прошептала Синяя Мальва, приникая к нему.

Он ощутил шелест прохладного шелка под пальцами. Невыносимо свежий и прекрасный запах заполнил носоглотку и легкие.

— Я тоже, — сказал он хрипло, бессмысленно улыбаясь. — Я тоже тебя люблю…

И изо всех сил ударил себя кулаком в лицо.

Удар был коротким и сильным, без замаха. Хороший удар, отлично подходящий для драки в трактире, хлесткий и злой. Таким ударом можно опрокинуть с ног. Но тело, хоть и постаревшее, еще не превратилось в ветхую развалину. Он устоял, лишь мотнулась на шее голова.

Мгновением позже мир переменился. Нет, понял Гензель, это был какой-то другой мир. В котором он стоял, пошатываясь, безоружный, с хлещущей из носа кровью, а в шаге от него стояла жестокая кукла в оболочке из синего шелка. Запах собственной крови мгновенно, хоть и болезненно, отрезвил его.

Учуяв кровь, акула мгновенно напряглась, повела носом, оскалила острые треугольные зубы. Существо слишком древнее, чтобы сравнивать с человеком, она мгновенно ощущала этот запах, как бы слаб он ни был, и шла на его зов, заблокировав все второстепенные центры мозга. Акула холодна и вечно спокойна, ей неизвестны чувства, она не знает эмоций. Но она хорошо знает этот особенный запах, пробуждающий всю ее суть…

Синяя Мальва недоуменно смотрела на то, как Гензель прижимает руку к хлюпающему кровью носу. Отчего-то она уже не казалась столь прекрасной, как секундой раньше. Лицо ее было скроено не совсем симметрично, под глазами наметилась тонкая сеточка лопнувших сосудов. А во рту ее, меж очаровательных губ, за жемчужными зубами, извивалось что-то острое, узкое и изогнутое, сродни шипастому древесному корню.

— Фиброзная алкаптонурия, — выдохнул Гензель, отстраняясь. — Что это за…

Его спасло мгновение. Акулий инстинкт заставил Гензеля резко отдернуть голову вправо. Этот инстинкт пришел к нему из вечной темноты, он был слишком холоден и древен, чтобы позволить чему-либо сбить себя с толку. Рефлекс примитивного подводного автоматического устройства, предназначенного для уничтожения всего живого.

Изо рта Синей Мальвы, разорвав прекрасные розовые губы, вырвался заостренный и зазубренный хитиновый нарост, похожий на наконечник копья. Он метнулся вперед, раскрыв десятки крохотных членистых лапок, выглядящих как острые зазубрины и шевелящихся подобно конечностям сороконожки. Если бы этот удар пришелся ему в лицо, последним, что он услышал, был бы хруст собственного черепа. Но этой твари, живущей в самом прекрасном на свете рту, как в подземном гроте, не хватило одного-единственного мгновения, того самого, что нашлось у Гензеля.