Впрочем, здесь находилась отнюдь не только биологическая техника, выращенная в пробирке. На костяных и хрящевых полках, выдающихся из стен, возвышались целые батареи пробирок, реторт и причудливых пузатых бутылок. Наверно, только Гретель могла определить предназначение всего того, что использовала ведьма. Хитрые змеевики, металлические контейнеры, футляры, отдельные механизмы…

Гретель.

Она тоже была здесь. Просто он не сразу заметил ее — слишком уж она сливалась с обстановкой в своем сером платье. Она выглядела уставшей и сосредоточенной. Гензель не мог вскрикнуть от радости, но взгляд его, не скованный параличом, метнулся к сестре со скоростью выпущенной пули. Метнулся — и дрогнул, едва не отскочив в сторону.

Гретель взглянула на брата совершенно равнодушно, как на препарат, распластанный под микроскопом. Не очень интересный препарат. Глаза больше не были прозрачными чистыми стеклышками, теперь они скорее походили на льдинки, начавшие было таять, но прихваченные морозцем. Напрасно Гензель через силу смотрел в эти глаза, пытаясь нащупать присутствие Гретель, — эти глаза не отвечали ему. Словно не узнавали. Возможно, глаза эти за время их разлуки стали столь сложны, что и им теперь нужен специальный ключ, чтобы опознать человека.

Только у Гензеля этого ключа не было.

— Все в порядке? — деловито спросила ученицу геноведьма. — Показатели не выбились?

Гретель коснулась пальцем нескольких багровых желез на поверхности опухоли, провела рукой по слизистой оболочке чего-то, напоминающего гигантскую почку, понюхала испарения какого-то нароста, выдающегося из стены, и задумалась на несколько секунд. Когда она заговорила, голос у нее был ровным и монотонным, похожим на голос прежней Гретель лишь отдельными обертонами.

— Все показатели в норме. Сосудистое давление за последний час немного снизилось, но это нормально на фоне повышенного количества ацетилхолина в крови.

— Уровень сахара?

— Пять и шесть молей.

— Многовато… — прищурилась ведьма.

— Стимулировать поджелудочную для выделения инсулина?

— Нет, пока не будем. Превышение некритичное. Гормональный уровень проверила?

— Тироксин, мелатонин, серотонин, гастрин — в норме.

От ее слов, проникнутых проклятой геномагией, у Гензеля обмирало нутро. Что означали эти заклинания, произнесенные устами Гретель? Что за чудовищные силы они должны были пробудить?

Геноведьма кивнула ей с благодарностью:

— Молодец, все верно. Ты быстро схватываешь. Очень быстро.

«Гретель! — захотелось крикнуть Гензелю изо всех сил. — Сестрица Гретель! Очнись! Это же не жаба на столе перед тобой лежит! Это же я!»

Голосовые связки хрипели, но были бессильны исторгнуть и слово. Гретель на него даже не смотрела, продолжала проверять приборы. Полуприкрыв глаза, она касалась каких-то хрящевых выступов, определяя, судя по всему, их положение и температуру, иногда запускала руку внутрь пульсирующих опухолей, что-то нащупывая… Она выглядела до отвращения естественно в этом ужасном окружении из органических пыточных инструментов. Она легко двигалась среди них, уверенно совершала свои манипуляции, и Гензель подумал о том, каким, оказывается, незнакомым может быть лицо, которое ты видел много лет…

«Просто здесь она на своем месте, — подумал он с тоской, глухой и тяжелой, от которой даже скулы заныли. — Впервые за всю свою жизнь — на своем месте».

Она теперь геноведьма. Она сохранила восемьдесят девять процентов чистого человеческого генокода, но это больше не роднит их. Она изменилась внутренне, безнадежно и окончательно, изменилась сильнее, чем ее могло бы изменить самое страшное и сильное генозелье.