Герда резко подвинула к нему листки.

Люций собрал их, чуть подумал, встал:

— Что ты хочешь?..

— Будь ты джентльменом, ты бы сжег их.

Люций решительно пошел к камину. Бросил стихи в пламя, где они мгновенно вспыхнули. Вернулся к Герде и сел за стол напротив нее, движением плеч скинул плащ на стул и уставился на нее с выражением спокойного недоумения.

Герда бросила на него хмурый внимательный взгляд:

— Так ты соглашаешься, чтобы Генри выплачивал тебе пенсию?

— Да, дорогая.

— Ты договорился с Одри, что будешь жить у них?

— Нет. Рекс этого не позволит.

— Так куда же ты пойдешь?

— Найду какую-нибудь комнатку.

— Где?

Люций смотрел на нее, лицо его было ясным и спокойным.

— Поближе к тебе, дорогая, если не возражаешь. Ты все, что у меня осталось. Случившееся не так важно. Я даже считаю, что Генри, наверное, прав, я восхищаюсь им, хотел бы я иметь его мужество. Мы стареем, дорогая, ты и я. Если бы мы жили на Востоке, то подумали бы податься в монастырь. Возможно, нам действительно следует уйти от мира. В некотором смысле Генри просто вынуждает нас сделать то, что мы должны. Нам в нашем возрасте надо жить проще. Вся эта собственность — пустяк: этот дом, эта мебель, эти лужайки и деревья — все своего рода иллюзия, просто гобелен, который можно свернуть и продать. Что имеет значение, так это ты и я, и мы можем жить лучше без этой собственности и забот, которых она требует. Поэтому хотелось бы жить поблизости от тебя, в маленькой комнатке. Я люблю тебя, Герда, и всю свою жизнь посвятил любви к тебе. Я много заблуждался, но тут уверен.

— Чепуха, — сказала Герда. — Ты не знал никаких «забот», кроме как гулять в парке да есть то, что тебе подавали. Ты не из тех, кто уходит от мира. А что насчет старости, говори за себя. Ты намного старше меня.

— Знаю, дорогая, я только…

— Так, значит, ты смирился?

— Да. Гобелен исчез. И остальное исчезнет. Я уже распрощался с прошлым.

— Ну, я-то не смирилась, — сказала Герда, — А теперь иди, пожалуйста. Я хочу подумать.

Люций поспешил к себе наверх, плеснул в стакан немного виски, поставил пластинку со вторым Бранденбургским концертом Баха и торопливо начал восстанавливать сожженные стихи. Он помнил все их наизусть.

Герда сидела задумавшись. Это он заставил их постареть. Что же ей теперь, конец как занятой, деятельной женщине в здравом уме и рассудке? Остается лишь дожидаться, пока не станет никому не нужной, ноющей, злобной старой ведьмой? Переведя взгляд на стену, она стала вспоминать бесконечные шутки Сэнди по поводу сцены, изображенной на гобелене.

— Хватит об этом, Стефи.

— И еще, нехорошо так поступать с собственной матерью.

— У нас с ней особые отношения.

— Пожалуйста, говори нормально. Из всего ты выводишь теорию. Не понять, когда ты говоришь серьезно.

— Хорошее правило, которым следует руководствоваться почти всегда.

— На деле дом не такой уж большой, и твоя мама ведет хозяйство на скудные средства, она рассказывала мне…

— Вы отлично спелись!

— Разве ты не рад?

— Да… разумеется, рад…

— Я думаю, она горемычная пожилая женщина.

— А я думаю, что не очень-то моя мать горемычная.

— Ты плохо о ней отзываешься, а между прочим, хочешь ею восхищаться, я все вижу.

— Ты не видишь всего и никогда не увидишь. Не пытайся и понять, Стефи. Люди, которые понимают, гибнут.