— О'кей…

— Господи! Мне своих неприятностей хватает, сам в тупике, не знаю, кто я, не одна ты не можешь определиться с собой. А теперь прекрати плакать. Немедленно.

— Прости. Та девчонка так меня напугала.

— Ну вот, теперь вся перчатка в помаде. Выйдем-ка из машины. На солнце очень тепло. Пройдемся по лугу. Я прихвачу коврик. Вылезай, Стефани, скорей, скорей. Скорей.

По-прежнему пел жаворонок, невидимая точка в сияющей синеве. Заполняя небо своей песней, временами замирая в экстазе и продолжая вновь, и вновь, и вновь.

— Ведь ты меня любишь, Стефи?

— Да, да. Только это похоже на сон, слишком хорошо, чтобы быть правдой, поверить не могу.

— На этом сказка кончается, Стефани, и начинается другая.

— И они жили долго и счастливо, такая?

— Не знаю. Сомневаюсь. Но они жили вместе, друг другу доверяли, помогали и говорили правду. Так, Стефи?

— Да.

— Послушай, как поет жаворонок.

— Подай ему поесть и отправляйся спать.

Катон взглянул на Колетту, такую неловкую, такую изящную, которая стояла у плиты в своем старом зеленом комбинезоне в пятнах грязи после работы в саду, волосы сзади перехвачены резинкой, лицо горит и блестит, как у мальчишки. Потом посмотрел на отца, который хмурился, силясь не расплыться в улыбке, и скреб заскорузлыми руками, торчащими из кожаных обшлагов, слегка горбатые доски деревянного кухонного стола. Он видел две пары глаз, сияющих любовью и радостью. И говорил себе, как ему повезло, что он любим такими прекрасными людьми, и как мало они могут сейчас сделать для него, несмотря на все свое желание. Это был первый день жизни в новом мире, в котором он должен переделать себя и непременно искать счастье. Каким он чувствует себя усохшим, тонким, как игла, после отрешения, пережитого позора и потери всего, что составляло его существо. Он лишился власти, сана, положения и до того недостойно сожалеет об этом последнем, будто именно это важно.

— Хорошо. Теперь перестань его тискать, Колетта. И отправляйся.

— Но, папочка… Ладно. Покойной ночи, дорогой, дорогой Катон.

Они жалеют меня, думал Катон. Любовь делает бескорыстной их жалость. Другие будут сочувствовать не столь бескорыстно, и он упадет в их глазах. В конце концов он привыкнет быть никем, кроме как геем в вельветовом пиджаке. Он принялся за тушеное мясо, которое разогрела для него Колетта. Он поздно явился домой.

— Так ты уже получил работу? Это замечательно. Да еще в Лидсе, неплохой город.

— Это лишь временно.

— Ты можешь пойти в тамошний университет, я знаю пару человек…

— Потребуется время, чтобы вернуться к учебе… в последнее время я не занимался.

— Жаль, что потерял столько времени. Раньше ты, по крайней мере, учился. А последние годы ушли коту под хвост.

— Да…

— Можешь остаться жить у нас и заниматься. Все твои книги на старом месте. Как прежде, оба будем работать.

— Да…

— Я полагал, что в конце концов ты образумишься. Меня поражает, как люди могут верить во всю эту чушь. Ты должен был чувствовать, что совершил ошибку. Теперь, когда все это позади, тебе легче?

— Да…

— Удивляет, что даже разумные люди способны заблуждаться. Ты не один такой. Боже! Я видеть тебя не мог в твоей черной хламиде. Теперь ты снова выглядишь как человек.

— Да, папа…

— Ну, слава богу, ты покончил с этим, и даже не слишком поздно.