— О ком?

— Макс Бекман. Художник.

— Боюсь, не слыхала о таком, — сказала Герда.

— О, Макс Бекман! — протянул Люций, — Ладно, надо идти вкалывать. Arrivederci.

Генри посмотрел вслед Люцию, вылетевшему из гостиной, и сел напротив матери. Сказал:

— Холодно тут. В Америке мы заботимся, чтобы холод не проникал в дом.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отвратительно.

— Перелет причиной?

— Да.

Они смотрели друг на друга в молчании, которое, хотя и происходило от чувства неловкости и почти полной невозможности искреннего общения, все же не было обременительным. Герда видела перед собой темноволосого курчавого, приятного лицом молодого человека с маленьким красивым ртом и круглым подбородком, который, казалось ей сейчас, не изменился с тех пор, как был двенадцатилетним мальчишкой. Даже продолговатые, настороженные, блестящие, мрачные глаза были теми же, выражающими обиду, жалость к себе. Генри смотрел на мать, конечно постаревшую, пополневшую, но все еще красивую, сохранившую прежнюю уверенность, свойственную красивым женщинам; на ее довольно широком бледном лице вроде бы не было никакой косметики, большие прекрасные карие глаза как будто бы ничего не скрывали. Темные шелковистые волосы сегодня были распущены, что делало ее похожей на молоденькую девушку. На ней было изящное простое твидовое платье с розовой итальянской камеей на вороте.

Генри чувствовал себя приятно собранным и холодным, как спортсмен. Никакой опасности раскиснуть.

— Давно уже Люций живет здесь? — спросил он и, поняв, что голос его прозвучал довольно жестко, невольно нахмурился.

— Ну… года два или три… ты ведь не против?

Генри пальцами разгладил складки на лбу и ничего не ответил.

— Ты не помолвлен, не собираешься жениться? — спросила Герда.

— Я, помолвлен? Нет, конечно, нет. И не женат, если уж речь зашла об этом.

— Но ты ничего не имеешь против Люция? Он потерпел полный крах в жизни.

— Неужели?

— Нельзя не пожалеть человека…

— Почему я должен быть против?

— Потому что это твой дом.

Словно задумавшись над словами матери, Генри вновь замолчал, по-прежнему спокойно и чуть сонно глядя на нее.

— Ты… собираешься остаться здесь… да?

— Здесь? Ты имеешь в виду дом или Англию?

— И то и другое.

— Не знаю, — ответил Генри. Он заметил фотографию Сэнди на маленьком столике у матери за спиной. Несомненно, еще не успела убрать ее. Он почувствовал, что должен что-то сказать о Сэнди, — Тебе, должно быть, тяжело.

— Что?..

— Переживать… утрату.

Герда промолчала. Спав с лица, она сжала губы и напряженно смотрела на Генри с выражением стоического отчаяния. Ничего не отвечая.

— Мне очень жаль, — сказал Генри с нажимом необходимую фразу, боясь, что мать заплачет.

Они продолжали сидеть, глядя друг на друга.

Наконец он поднялся, собираясь выйти из гостиной, но, неверно истолковав его движение, она протянула к нему руку. Генри коротко сжал ее, досадливо сморщившись.

— Я хочу пойти пройтись.

— Конечно, пройдись, — тихо сказала она.

Генри чуть не бегом бросился к окну, нащупал запоры, поднял створку и шагнул на террасу.

Ветер пронес над домом большое низкое темно-серое кучевое облако, очистив ярко-синее небо. Засияло солнце, и в его лучах вспыхнули капли влаги на земле, мокрой от недавнего дождя. Генри двинулся вдоль стены дома, ведя рукой по квадратным каменным блокам, испещренным витыми осколками окаменевших раковин.