Отец зло зыркнул.

    – Скажи уж – влюбилась в него, а то выдаешь тут околонаучные фразы.

    – Влюбленность разная бывает. Вольф помогает мне сохранять спокойствие, настраивает на позитивный лад. Он действительно очень много для меня значит и много для меня делает.

    Отец задумался. Я была спокойна: если бы он категорически не хотел мне помогать, то не кричал бы, а спокойно сказал об этом и прекратил разговор.

    – Клиника где?

    – На Тропезе.

    Опять задумался.

    – Иди, я посмотрю, что можно сделать. А он вообще как, быстро согласился?

    – Я еще не говорила с ним.

    Отец фыркнул.

    – Иди.

    Первый, кого я встретила в учебке, был Дин с подбитым глазом.

    – Он догадался. Вспомнил, куда дел инфокрис, – шепнул он мне, проходя мимо.

    Да… Задача усложняется, мягко говоря. Я решила, что не буду первая заводить разговор, и отправилась к имитаторам, давно пора проверить, чему научились курсанты. Би-ночью, уставшая и опустошенная, мечтая лишь о подушке, я добрела до своей комнаты. Вольф буквально оттащил меня от двери и впихнул к себе.

    – Что ты задумала?

    Я молча побрела к кровати.

    – Что ты задумала?!

    Я упала, не раздеваясь, и стянула сапоги.

    – Что, Дарел, лучшая защита – это нападение, да? – начала я уставшим голосом. – Ты думаешь, я что-то задумаю для тебя, непорядочного сукиного сына?

    Он смутился.

    – В чем ты меня обвиняешь? – спросил он с вызовом.

    – В том, что стал единственным, стал всем для меня. Понимаешь, всем! Зная, что отнимешь! Что только я поверю в счастье – ты уйдешь! – прокричала я в слезах и разрыдалась в подушку. Хлопнула дверь, он ушел.

    Кажется, этот раунд я проиграла. Выплакавшись, я уснула.

    На следующий день отец сообщил, что сможет все устроить. Я ни секунды в этом не сомневалась. Вольф был в учебке, но мы не увиделись даже мельком. На следующий день все повторилось. К вечеру я уже была в бешенстве; подкараулив его ночью у двери, ворвалась следом в комнату. Он был готов опять скандалить.

    – Вот что, – спокойно сказала я, – у тебя есть выбор. Или ты лечишься, и мы делаем сына, или подыхай как пес, зная что испоганил мне жизнь.

    – На какие деньги? И какого сына?

    – На Тропезе что хранится?

    – Шпионы, – и добавил ругательство.

    – А деньги есть! Иначе не предлагала бы.

    Он помолчал, глядя в пол.

    – Я не смогу вернуть, – зло выкрикнул он. – Я не смогу вернуть этот долг!

    – Вот как? Ты слишком горд, чтобы принять подарок от любящей женщины. Жаль, что ты также слишком бессовестен, чтобы понять, что будет значить для меня твоя смерть.

    – Да что? Поплачешь и утешишься, тебе девятнадцать лет!

    Я со всей силы влепила ему пощечину и ушла.

    Оказавшись у себя, я опять расплакалась. О, Судьба, ну почему не может долго все быть хорошо, почему все проходит и за все надо платить? Сквозь слезы услышала, как открылась моя дверь, доступ ректора ко всем помещениям, будь он неладен.