Кстати, мне крупно повезло найти медика в наш боевой отряд, поскольку их пока вообще-то обучали очень мало. Единицы лекарей, как в России этого времени называли врачей, приходились на многие тысячи населения. В уездных городах обычным делом являлось наличие всего одного доктора. Дефицит кадров был ужасный. Правда, по указу императора Павла в Санкт-Петербурге и Москве к началу XIX века на базе госпитальных медицинских школ уже открыли медико-хирургические академии, но, отпрыски знатных фамилий редко желали учиться подобной науке, сопряженной с непосредственным и постоянным общением с больными. Большинство аристократов от подобного просто носы воротили, поскольку прикасаться к простолюдинам и пачкаться в чужой крови многие из них считали занятием маргинальным, вредящим дворянской чести.

Тем необычнее для наших раненых солдат было то, что их командир князь и адъютант самого Кутузова неплохо разбирается в медицине, помогая ротному фельдшеру, который тоже не простолюдин, а целый баронет! Глядя на то, как мы вдвоем, такие знатные и аристократичные, лечим раненых, вытаскивая пули и зашивая раны, они не переставали удивляться и умиляться, полностью нам доверяя. Ведь, если не доверять таким благородным лекарям, то каким же тогда доверять? Раненые успокаивались от одного нашего вида, убеждая себя в наших чудодейственных медицинских познаниях. И подобный позитивный психологический настрой, разумеется, помогал раненым в выздоровлении.

Как я уже понял из разговоров с Владом, все местное лечение, если не считать хирургии, базировалось на клизмах и кровопускании. Переломы лечили привязыванием лубков, а такие простые вещи, как наложение гипса на сломанную конечность, еще не практиковали. Ну и никаких тебе рентгенов, анализов и прочего, на чем можно выстраивать более или менее точный диагноз. Так что оказывать помощь раненым приходилось интуитивно, опираясь только на внешние признаки.

Влад прихватил с собой и кое-какие препараты, например, хинин от лихорадки, считавшийся тут чуть ли не самым передовым достижением фармацевтики, рвотное, слабительное и мазь для заживления ран. Вот только не было у Влада никаких обезболивающих, кроме сомнительной настойки какого-то опиата. Потому приходилось давать раненым алкоголь внутрь и применять его же в качестве антисептика. Дефицита пока не наблюдалось, поскольку несколько бочонков с бренди мы вывезли из Гельфа. По этой причине все раненые у нас вскоре были пьяными. И те из них, кто почувствовал себя после наших с Владом усилий получше, даже начали петь песни. Пели, впрочем, негромко, себе под нос. И только один из солдат заголосил во всю глотку, отчего его даже успокаивать пришлось, чтобы другим отдыхать не мешал.

— Как звать тебя? — поинтересовался я, когда он все-таки перестал голосить и лишь пялился на меня осоловелыми серыми крупными глазами.

— Дениской кличут, — пробормотал он.

Этому бойцу мы с Владом извлекли пулю из левого бедра. Она, к счастью, кость не задела. Но все равно, Дениска, понятное дело, испытывал сильную боль. Вот и дали ему порцию бренди побольше. А алкоголь на разных людей действует по-разному. Дениску почему-то потянуло петь песни.

— Так вот, Дениска, еще раз другим солдатам отдыхать помешать вздумаешь, и прикажу тебя в лес отнести. Там орать будешь, пока волки тебя не сожрут. Понял? — припугнул я служивого.

— Как не понять, ваше высокоблагородие! Не надо меня в лес. Я как мышь лежать буду, — промямлил раненый.

— Вот и лежи тихо, — сказал я, выбравшись из крытого фургона, в котором лежали раненые, на воздух. Этот Дениска оказался последним из всех, кого мы с Владом прооперировали возле костра, а потом затащили в повозку.