Изменить размер шрифта - +
— Такого знать не знаем!

А та, что караваи в тряпицу заворачивала, кивнула в угол:

— Вона в углу храпит Федька-Варник, он говорят, когда-то на лодке плавал, можа, и знает что!

Офицер растормошил старика. Тот спросонья протирал глаза.

— Не знаешь ли, старый, нету ли здесь Фёдора Соймонова?

Спросив, пригляделся к старику. Несмотря на распатланную бороду и грязное лицо, что-то показалось в каторжнике знакомым.

— А на что он вам? — спросил дед недоверчиво.

— Да воля ему вышла от государыни нашей, вот ищем по всей Сибири-матушке!

— Да, был некогда Фёдор Соймонов, но теперь он несчастный Федька Иванов!

— Фёдор Иванович! — схватил Чекин каторжника за плечи. — Вы ли это?

— И я, и не я! — вздохнул Варнак, и из глаз его выкатилась скупая слеза.

В тот же день сообщил лейтенант охотскому начальству об обнаружении бывшего генерал-кригс-комиссара и предъявил высочайший указ о его освобождении.

Немедленно на городской площади были выстроены полтора десятка солдат-инвалидов при офицере — весь охотский гарнизон. За неимением знамени воздели на древко флаг Андреевский. Лейтенант зачитал вслух высочайший указ, Соймонова накрыли Андреевским флагом и Чекин вручил ему офицерскую шпагу.

В кибитке (но под конвоем!) Соймонова повезли в Москву. Там, перед Успенским собором его снова покрыли знаменем и объявили о возвращении всех привилегий. Гремели барабаны. Когда действо закончилось, вчерашнего каторжанина вновь взяли под караул и повезли в родовую деревеньку Волоково, что в лесах под Серпуховом. Там Соймонову было велено жить безвыездно. Почему? Отчего? Разве ж прознаешь!

Потянулись годы…

— Как поживаешь? — спрашивали его участливо немногие приезжающие друзья.

— Скучно! — коротко отвечал Соймонов.

Скучный период продолжался без малого одиннадцать лет. Чем занимался всё это время Соймонов? Конечно, читал и писал. Работал, не покладая рук, при свете солнечном и при свечах. Не имея возможности заниматься любимой картографией, Соймонов обратился к истории.

— Мои намерения более чем скромны! — говорил он подросшим сыновьям. — Хочу не фолиант премудрый писать, а едино короткий текст для любознательных!

Нам, увы, уже никогда не увидеть этот первый российский учебник истории. Рукопись Соймонова была после его смерти безвозвратно утеряна.

Всероссийского отечества всенижайшему патриоту (так любил именовать себя в письмах Соймонов) шёл уже седьмой десяток, когда о нём наконец-то вспомнили. Из деревенского небытия вернул его друг юных мичманских лет, а ныне сибирский губернатор Василий Мятлев.

Историки в один голос называют Мятлева большим вором и человеком государственного ума. Императрице Елизавете Мятлев заявил:

— Камчатская экспедиция, что батюшкой вашим содеяна была, завершена со славою, но изыскания в пределах сибирских продолжать надобно и далее.

— Что же ещё пройти следует? — вопросила дщерь Петрова, томная и румяная.

— Края студёные, нерчинские!

— Дело многотрудное, — махнула пухлой рукой Елизавета, — пусть высокий Сенат решает?

Сенат против экспедиции не возражал. Деньги выделили на редкость быстро, спросили лишь, кого хочет губернатор начальником ставить.

— Лучше Соймонова Фёдора кандидатур нету! Он и практик, и учёный, и картограф, и моряк! — объявил Мятлев.

— Но ведь каторжник? — возмутились сенаторы в париках напудренных.

— Ну а это на Руси почти что академик! — парировал упрямый Мятлев. — Да и не в столицу же его посылаем, а в самую что ни на есть глухомань, в Нерчинск!

— Ладно, в Сибирь пущай катится! — посовещавшись, решили мудрые сенаторы.

Быстрый переход