— Саранча, не придирайся к словам, ты тоже пьяный. Причем тут чадра? Нам этот натурализм ниже пояса ни к чему. Оксанка, кикиморка ты моя, какая же ты все-таки красивая! А уж область бикини…

— Ахмед, всегда женитесь на русских девушках. Даже пожилой следователь заметил, какие они красивые.

— А вот и слабая на передок мать Тереза. Елена Юрьевна, ты опять мне не даешь стихи почитать. Собственного сочинения, между прочим. Аптекарь, ты ее случайно грецкими орехами не перекармливаешь? Да, так о чем это я?

— И это в наше время, когда лапотная Россия вновь озабочена утечкой мозгов… — Ну совершенно слово сказать не дают. Челюсть, и это с вашим природным тактом? И кстати, Ира, а где вы достали такое глубокое декольте? Тамарочка моя, а у тебя такое есть? А, Аркадий, я так рад, что вы к нам из Москвы пожаловали. Из столицы нашей Родины! Как там Кремль поживает? А «Уникум»?

— Все так же сексуально экстремален, пожилой следователь, все так же. Да что мы все о Москве, и о Москве? Бросьте эти речи, давайте лучше закусим. — Вы мне просто глотку хотите заткнуть, Аркадий, но масонский заговор здесь не пройдет! А сейчас, дорогие жених и невеста, я желаю говорить о Москве! Или я не пожилой следователь? Так вот, когда-то я вот любил бродить по гордости нашей столицы и самой фундаментальной руине империи — по ВДНХ. Нет, не по известной её части центральной, а по окраине. Там есть такие интересные здания. «Свиноводство», «Мацепекарня»… Аркадий, вы были в павильоне ВДНХ под названием «Тайная мацепекарня»? А «Способы воспроизводства крупного рогатого скота»? Как специалисту в области экстремального секса вам должно было быть это очень интересно. И вроде бы чистенько везде, но дух такой… заброшенный. А всякие немцы ходят, разинув рты, и почти дрочат рядом с этой советско-фашистской готикой, гигантизмом.

— Не надо про «дрочат». Лучше уж действительно стихи почитайте.

— Антонина, твое слово закон! Я тебя с малолетства помню и каждого, кто тебя по голове бил, я в тюрьму сажал. Ты меня уважаешь, Тонечка? Не поверишь, мне твоя мама до сих пор сниться. Помню… Эх, раньше таким ворота дегтем мазали. И не боятся, позорницы!

— Пожилой следователь, да вы борец за смешанные однополые браки, как я погляжу. Так где же стихи?

— Мои стихи? Антонина, тебе правда нравится?

— По крайней мере больше, чем ваши эротические воспоминания о моей матери.

— Так ведь свадьба, Антонина. Ахмед жениться на Оксане. Оксана, невестушка моя, я не знаю, чему вас учили в бане, но с сегодняшнего дня вы обязаны крепко зарубить у себя на курносом носике: Семья — это не таинство, а форма взаимоотношений между людьми. И, как мудро говорит ваш жених Ахмед, главное в семье — это не число жен, а взаимоуважение всех супругов и должное воспитание потомства.

— Пожилой следователь, умоляю, переходите к стихам. А главное — не стесняйтесь.

— Это я то стесняюсь? Да я вообще никогда не стесняюсь. Вот помню… не надо каблуком мне по ноге бить, гражданка Копытова, я все понял. Пусть Тонька сегодня крокодиловыми слезами умоется, сама на это меня толкнула. Стих посвящается девушке по имени Зина.

— Тамара, перестань! Я и Зины то никакой знать не знаю, это же образ поэтический, метафора.

— А я, вспоминая ее бюст, подумал было, что это гипербола.

— Капитан, мало того, что вы меня на работе подсиживаете, так вы еще и к моей жене пристаете?

— Вы мне льстите, папаша. Впрочем, товарищ пожилой следователь, ты прав. Нам героина не нужно. Нам нужны нормальные узбекские дети. Женского пола, естественно.

— Ах, мальчики, призываю вас не ссорится.