— Ты хозяйка, ты и приглашай.

— Девочки, прошу к нашему шалашу. Здесь и мальчики, и продукты. Рекомендую.

Когда Антонину привезли в больницу, ее положили в отдельную палату.

— Или меня сейчас переведут в общую палату, или я пойду домой, — сказала Антонина, глядя прямо в глаза желтого от ярости Саранче, — только не надо спорить со мной, я себя очень плохо чувствую.

— Кто?

— Что «кто»? — Антонина Федоровна, вы знаете тех людей, которые на вас напали? — мягко спросил у нее Ахмед. Антонина свесила голову с кровати и вырвала в стоящий перед ней тазик.

— Миша, уходи отсюда. Ты не должен видеть меня в таком виде. За Людой присмотри, я прошу тебя, мама совсем себя плохо чувствует. И проследи, насколько это возможно, чтобы ларек не растащили. Мне сейчас только этого не хватало.

— Мобильник оставить? Она молча утвердительно кивнула головой. Ее вновь сильно тошнило. До этого брать у Саранчи мобильный телефон она категорически отказывалась.

— Пошли, Саранча, — сказал ему Ахмед по-узбекски, — Ты ей ничем не поможешь, а она будет чувствовать себя неловко. Сейчас все под контролем, она получит все, что нужно. В ее палату я положу только наших. Не дергай ее. День, два, мы их найдем. В крайнем случае, пожилой следователь их вычислит. Он весь город как свои пять пальцев знает, не мне тебе рассказывать. Куда они денутся.

— Опять вы на нерусском языке обо мне болтаете?

— Тоня, успокойся, Люду с твоей мамой я привезу к себе. Лечись спокойно, все будет хорошо.

— А если они сюда придут?

— Они не придут, к сожалению. Понимают, что в этом случае мы их туалет спустим. По частям. Ты не думай об этом, а лучше попробуй поспать.

— Антонина Федоровна, да успокойтесь вы, — широко улыбаясь, сказал Ахмед. Из-под его распахнутого узбекского халата виднелся компактный израильский автомат «Узи», — все будет хорошо, вот увидите. Соседки по палате аккуратно делали вид, что не замечают ни Ахмеда, ни его автомата.

— Здравствуйте, Антонина Федоровна, как вы себя чувствуйте? — войдя в палату, пожилой следователь аккуратно поставил в бутылку букет гвоздик, — Сегодня вы уже прекрасно выглядите.

— Если мне родная милиция устраивает ночные допросы, то как вы обращаетесь с заключенными?

— Ох, Антонина Федоровна, по-разному мы обращаемся с ними, ох по-разному. Гражданин Провоторов, если мне память не изменяет, девять лет под нашим присмотром находился, он соврать не даст. К молодым людям, которые, прямо скажем, не подумав, совершили на вас разбойное нападение и ныне пребывают в камере предварительного заключения, боюсь, мы отнесемся плохо. Вы мне только скажите, сережки, которые я вам сейчас покажу, ваши или не ваши, и на этом я больше беспокоить вас не буду. Договорились?

Услышав слова пожилого следователя, Хомяк облегченно вздохнул.

— А граждане Хомяков и Провоторов вас тоже навестили? Как это мило с их стороны. Ну да может пусть они домой пойдут, как вы думайте, Антонина Федоровна? А то время сейчас позднее, еще на хулиганов, не приведи господи, нарвутся.

— Выйдем, — не выдержал Саранча.

— Выйдем, — охотно согласился пожилой следователь.

— Взял? — переспросил Саранча, когда они вышли из палаты.

— Куда ж они, голубчики, денутся. Сережки продавать на рынок понесли. На барыге сэкономить решили, как дети малые, честное слово.

— Мне отдашь?

— Нет, конечно. Весь город говорит, что твою подругу в подъезде ногами били.