Богданов встал. Вытянулся подобострастно.

— Благодарю, товарищ министр.

— Ладно, ладно. Благодарить будешь делами… Да, еще. На службе сегодня не появляйся. Встречаться с Волковым тебе ни к чему. Завтра он прочитает статью в газете и получит указ.

— Какой мотив отставки?

Чибисов усмехнулся.

— Разве президент нуждается в мотивации своих кадровых решений?

— Я понял. Но учтите, Анатолий Петрович, этот Богданов не очень покладист в делах и не будет поддакивать, если не будет с чем-то согласен. И будет докладывать правду, нравится она вам или нет.

— Не боишься, что мне это может не понравиться?

— Что поделаешь, иначе быть не может, Анатолий Петрович, это только царь может обманывать себя и верить будто он единственный, кто обеспечивает подданным благоденствие и процветание. Это царедворцы стараются лгать царю и говорить ему приятную неправду. Мы с вами работники канализации. Ассенизаторы и сантехники общественных сортиров. Когда мы перестанем видеть и понимать истину, говно забьет коллекторы и попрет из унитазов верхних этажей в жилые апартаменты. Тогда уже ни один царедворец не сумеет объяснить царю, что это наружу вытекает мед благоденствия…

— Опасный ты человек, Богданов…

Чибисов расстегнул китель, положил руки на живот и стал ласково барабанить по нему пальцами, как по клавишам баяна.

Беседовать с министром на острые политические темы Богданов не боялся. Он знал — единственное чего в таких разговорах не дозволялось — называть в контексте конкретные фамилии. Если они подразумевались — Чибисов терпел. Правда и здесь было исключение. Волков считал себя (и, между прочим, не без оснований) человеком президента. Так вот ни поминать его фамилию всуе, ни делать намеков на его личность в критическом плане в присутствии Чибисова не дозволялось. Царь — это другое дело. Царь — это чистая аллегория. Можно даже уточнять: царь-Горох, царь-Салтан, царь-Никита. И канализация во дворце есть, какие тут могут быть претензии.

— Опасен тот, товарищ министр, кто видит — где-то вот-вот прорвет трубы, но помалкивает. Мол, не мне расхлебывать аварию, а начальству.

— Я не это имел в виду. — Чибисов перестал постукивать по животу, любовно огладил его и застегнул китель. — Ладно, выкладывай гениальные мысли…

Капельку уксусной кислоты насчет гениальности мыслей Богданова Чибисов подпустил специально, чтобы тот знал — министр слушает, но цену его суждениям знает и потому особенно заноситься при нем не следует. Хотя услышать нечто новенькое задиристое Чибисову очень хотелось. Вечером он собирался встретиться в приватной обстановке с двумя членами Федерального собрания и подкинуть им в разговоре пару «ежиков» для размышлений было совсем неплохо.

Богданов не знал о планах шефа, но все же мгновенно просчитал его возможные желания и тут же изобразил приступ внезапно нахлынувшей на него скромности. Он демонстративно поднял левую руку, отодвинул обшлаг рукава и посмотрел на часы.

— Я вас не заболтал?

Чибисов в свою очередь бросил взгляд на огромные напольные часы, мерно размахивавшие огромным маятником в углу кабинета.

— Нет, ничего. У меня ещё есть время. — Чибисов откинулся в кресле. — Сейчас попрошу принести кофе, а ты договаривай. У меня возникли мысли, хочу их на тебе проверить… Так что слушаю.

«Гол!» — подумал Богданов, но ничем не выдал торжества.

— Даже не знаю теперь с чего начать…

— Хорошо, ты думаешь мы не видим правды? Или просто делаем вид, будто её не замечаем?

— И то и другое.