Марусич себя таковым числил и значение денег понимал сполна.

Вы когда-нибудь дирижировали Большим симфоническим оркестром в Большом зале Московской консерватории? Конечно, нет. Вы же не корифеи, вроде великих дирижеров России — Светланова или Федосеева. Потому, коли умеете блямкать на балалайке, то и дуйте на ней — увеселяйте жену.

Марусич даже на балалайке не играл, но дирижировать Большим симфоническим право за собой оставил.

Кто они, эти тромбонщики и трубачи, первые и вторые скрипки? Что умеют? Да ничего, только смычками пилить по струнам, в ноты глядеть и дудеть, как им кем-то предписано. Потому их цена во всем мире включается в цену билетов. Предложи он этой ораве, выпиливающей и выдувающей сладостные звуки, хороший спонсорский куш, встань после этого за дирижерский пульт, они под твои взмахи отбахают и «Героическую симфонию» Бородина и «Лунную сонату» Бетховена так, будто ты величайший дирижер всех времен и народов.

Правда, пока Марусич не считал, что пора дирижировать Большим симфоническим уже наступила. Придет время, такую хохму он обязательно отмочит и пригласит послушать свой концерт весь бомонд, прислав каждому тисненый золотом пригласительный. А пока Марусич решал другие задачи. Более важные, чем музыкальные. Он покупал министров.

В целом, если смотреть в глаза правде, российский министр — это дырка от бублика. Сидит высоко, а под ним — пустота. Выдернут стул и полетит милок кверху задницей. Кто знает где ещё приземлится. Но… Именно это «но» имело практический смысл. Сам по себе министр ничего не значит, а вот его подпись, его слово, его влияние, пока он на коне… Ради этого и стоило кое-кого прикупить, положить в карман.

В кругу своих друзей Марусич был мужик-душка. На вопрос «Как здоровье?» он неизменно отвечал «Наливай!» И это не было рисовкой интеллигента. Пил Марусич профессионально: много и почти не пьянел. Выпив, любил ущипнуть за мягкое или упругое место даму, выбирая для этих целей тех, что пофигуристее, попышнее и посвежее. Тощенькие и тонконогие позывов к обследованию их достоинств у него не вызывали.

Тем не менее в приемной Марусич держал секретаршу, напрочь лишенную признаков каких-либо округлостей — ни бюста, ни бедер. Ко всему выражение лица у неё было монашески-постным, а глаза светились наивностью и честностью. Однако не деле секретарша была продувной бестией: за то, чтобы доложить чью-то просьбу депутату, она взимала солидную мзду. Личные встречи стоили дороже. Зато перед судом под самой строгой присягой она не могла показать, что рука депутата касалась недозволенных мест её тела. Да и скажи иначе, суд бы не поверил, поскольку на означенной фигуре эти самые места обнаружить было трудно.

Зато личных референток или как говорил сам Марусич «имиджмейкерш», он менял со строго соблюдавшейся регулярностью.

В тот день он и был занят приятной процедурой выбора.

Претендентка вошла в кабинет мягкой походкой, легко покачивая бедрами. Пока она приближалась к столу, Марусич успел разглядеть и оценить её экстерьер. Женщина была выше среднего роста, но самый придирчивый ценитель не нашел бы в её фигуре несоразмерных пропорций. Высокая грудь, гибкая талия, стройные ноги. На ней была белая, украшенная вышивкой блузка с глубоким вырезом, который позволял разглядеть ложбинку между грудей. Поверх блузки она надела черный блестевший отделкой кардиган. Такая же черная прямая юбка, опускалась на два-три пальца ниже колен. Темно-каштановые волосы, аккуратно постриженные и причесанные, хорошо гармонировали с зеленоватыми живыми глазами.

— Присядьте, — Марусич не вставая (работодателю не обязательно это делать при встречах с претендентами на место), показал женщине на стул.

Она села, заложив ногу на ногу, и Марусич увидел её округлые колени.

— Что вы умеете, госпожа Соловьева? — Марусич взглянул в лежавшую перед ним бумажку и добавил.