— Сколько? — Муж как всегда задавал вопросы предельно конкретные. Он знал цену всему, хотя сам зарабатывать так и не научился.

— Пять. — Соловьева проглотила слюну. Плотно прикрыла ладонью микрофон. Быстро обернулась к Марусичу. Яростно прошипела: «Что вы делаете?! Прекратите!» Увидела его улыбающееся лицо, довольные смеющиеся глаза и тут же осеклась: в трубке рокотал довольный голос мужа.

— Поздравляю! — Количество восклицательных знаков, которые следовало поставить для точного отображения экспрессии, явно превышало цифру три. — Лю! Я тебя поздравляю!

Рука Марусича, задержавшись на её животе, забралась под комбинацию и коснулась тела. Пальцы осторожно оттянули резинку трусов. Широкая ладонь излучала волны тепла, будоражившего определенные чувства. Соловьева ещё раз дернулась, пытаясь освободиться, но рука Марусича будто пристыла к месту. Стараясь сдвинуть тугой клубок, подкативший к горлу, севшим голосом сказала в трубку:

— Котик, но уже сегодня я должна задержаться. Шеф едет в командировку и мне…

— Лю! Какой разговор! Ты должна себя показать. Понимаешь?

Муж не выказал даже тени сомнения. Он знал как надо работать и понимал, насколько важно новому сотруднику с первых шагов зарекомендовать себя.

— Тогда все. Пока.

Она неторопливо положила трубку. В тот же миг Марусич потянул её к себе, посадил на колени. Уверенным движением запрокинул её голову на свое плечо и поцеловал в теплые мягкие губы. Неискушенная в любовных приключениях, но всегда считавшая себя волевой, холодной и рассудительной, Соловьева потерялась. Тело её затрясло, в голову дурманяще бросилась кровь. Она не узнавала себя. Мысль о том, что надо сопротивляться, безвозвратно ушла, и тело перестало противиться ласкам. Больше того, Соловьева с ужасом ощущала, что желания — жаркие, совершенно новые и ей мало знакомые — все сильнее порабощали её и заставляли окончательно утрачивать то, что она для себя всегда называла стыдом. Ей страстно хотелось близости. Она будто парила в состоянии душевной невесомости. Тело горело. Его переполняло желание покориться мужской силе и плыть, плыть…

Марусич поцеловал её в губы и ослабил объятия.

— Нам пора ехать.

Холодный рассудочный голос прозвучал неожиданно. Ее ослабевшие руки, лежавшие на его плечах, скользнули вниз.

Все это походило на внезапное пробуждение после сладкого сна, из которого человека вызывает безжалостный звон будильника. Ты ещё во власти теплых паутинно-липких видений, тебе не хочется их прерывать, а сон уже сломан, разбит, искорежен…

— Что?

Она открыла глаза и оправила юбку. Щеки её пылали румянцем. С неожиданной злостью сказала:

— Разве так можно? С женщиной?

— Ты торопишься? — Марусич посмотрел на неё с улыбкой. Глаза его искрились хитринкой. — Не спеши, не надо. Жадная страсть вредит настоящей нежности. Ты ведь все ещё чувствуешь себя добычей. Ждешь, что тебя схватят и начнут когтить. Можно и так, но учти: кто спешит к наслаждению, губит радость предвкушения. Мне бы не хотелось, чтобы потом ты считала себя жертвой. Удовольствие от близости и её желание должны быть взаимными…

Марусич говорил спокойно, как родители перед сном говорят с детьми, стараясь их убаюкать. В то же время его руки продолжали скользить по её телу, трогая и лаская места, которых она даже себе не так часто позволяла касаться. Она глубоко вздохнула.

— Куда мы едем?

— Так ли это важно?

Они вместе вышли из кабинета.