Кузьма, с которым Чепурной познакомился гуляя по территории санатория, встревожено спросил:

— Что с вами, Николай Фомич?

— Ерунда.

— Если сердце, то не скажите…

Чепурной тяжко вздохнул и вдруг горестно произнес:

— Эх, не так мы живем. Не так…

Кузьма стоял рядом, не понимая с чего это вдруг спутник впал в меланхолию.

— Почему не так? Живем нормально.

— Не-е. Вот гляди — лес. И сосна, и береза. Или вон елка. Смотри, нижние ветви у неё серые. Это их покрыли лишайники. И всем хватает места. А мы? Топчемся, давим друг друга…

Кузьма умел разбираться и не в таких поворотах чужой психологии. Понял — ничего особенного не произошло. Просто Чепурной всю жизнь лез по лестнице из-под обрыва на крутояр и теперь, когда выбрался наверх, боится оглянуться назад — высоко влез. Потом все же глянул и заметил — его качает. Это когда стоишь на нижней ступени, то кач не страшен. Посередине лестницы — он заметней. На самых верхних ступеньках удержаться уже трудно, хотя очень хочется. Хочется, а мотает из стороны в сторону. Ко всему приходится опасаться, что кто-то может тебя подтолкнуть.

— Ладно, главное вы не тушуйтесь, Николай Фомич. Я по себе знаю — как прижмет чуть-чуть, так жизнь кажется тошной. А затем оклемаешься и видишь — жить-то совсем неплохо.

— Чудак ты, Сорокин. Разве речь о том хорошо жить или плохо? Дело совсем в ином. Для каждого человека наступает такой момент, когда нужно подводить итоги. Ты вот по ночам о чем думаешь?

Кузьма весело хмыкнул.

— Мужской закон, Николай Фомич: о бабах. Вон их сколько вокруг. Почему не подумать?

— Видишь, ты ещё молодой. Не созрел для самооценок. А я по ночам, когда не спится, подвожу итоги.

— Чой-то так? Вроде и вам рано бабки подбивать…

— Наверное потому, что ничего хорошего я больше ни для кого не сделаю. Ты знаешь кем я был?

Кузьма замотал головой.

— Откуда?

— А я ведь, Сорокин, боевой офицер. Три года на Афгане. Командир батальона. Командир полка. Воевал, верил, что если послала родина, значит ей это нужно. А потом выяснилось, что все это была блажь наших вождей-маразматиков.

Кузьма понимающе вздохнул.

— Я ведь тоже служил, Николай Фомич. Стыдно сказать, попкой был… Людей за проволочкой охранял. Конвойные войска, слыхали? Теперь даже стыдно признаться…

— А чего тебе стыдиться, Сорокин? Солдат должен себя стыдиться, если он трус или дезертир. В остальном он человек подневольный…

— Я тоже так думаю, но все же решил задать вопрос. — Кузьма подумал и спросил. — А вам то чего стыдиться? Вам ведь тоже приказывали. Разве не так? — И вдруг посоветовал. — Может принять лекарство?

Чепурной усмехнулся.

— Нет, Кузьма, лекарство мне не поможет. Это надлом в душе. Пытаюсь оправдаться, но никак не удается.

— В чем оправдываться?

— В том же, в чем и многие другие.

— Я не оправдываюсь.

— Значит не в чем. А меня вот мутит. Так уж ведется, что подонки, изменяя долгу, присяге, марая то, что считается честью, всегда стараются оправдаться. В первую очередь в собственных глазах. Во всех сферах жизни это выглядит одинаково гнусно и грязно. В религии презираем поп, который начинает с амвона возвещать, что бога нет. В армии — военный, когда попадает в плен и берет оружие, чтобы встать на сторону противника. Все поганцы чувствуют запах вони, который от них исходит, но делают вид что воняют все другие вокруг.