Ваун задумывается о Рокере и ультийском главнокомандовании, об их ненависти и страхе, о том, что они сделали с Приором. Еще он вспоминает экипаж шаттла, свою команду, так грязно убитую. Ни одна из сторон в этой войне не признает другую людьми.

Желтый, похоже, закончил; в спор включается стоящий в центре Аббат:

— Ты считаешь себя выше рэндомов, Ваун? Ты превосходишь их в силе, уме и всех талантах. У тебя меньше прав, чем у кого-либо из них?

— Нет.

— Они с этим не согласятся. Ответь вот на какой вопрос: если бы Приор приехал в твою родную деревню с братом-малышом и попросил, чтобы того взяли на воспитание… Если бы он предложил оплатить тому питание, уход и обучение…

Было бы дитя принято и заботились бы о нем, как о малыше-рэндоме?

Он тихонько пошлепал ребенка, спящего у него на плече. Ваун обернулся на слушателей, увидел, что плечо Аббата закапано молоком, и от этой мелочи почемуто стало больно.

— Что сделала моя мать… приемная мать… чтобы заслужить такое? — злобно cпроcил он.

— Ничего. Что сделал Приор, чтобы заслужить то, что случилось с ним?

— Он трусливо и зверски напал на беззащитную девушку!

— В этом состояло его преступление? Выкачка мозгов — обычное наказание за изнасилование?

Ваун не ответил. Обычно Патруль реагировал на обвинение в изнасиловании быстрым сокрытием следов.

Аббат ответил на свой вопрос сам:

— Нет. его преступлением было то, что он пытался найти пути для продолжения своего рода, своей расы, которая не является расой рэндомов, а они этого никогда не позволят. Они отказывают тебе в праве на существование и распространение своего генотипа, брат.

Ваун не отвечал.

— Когда двое сражаются, — мрачно говорил Аббат, — и один ни за что не хочет принять существование другого, то у другого остается два выхода самоубийство или борьба. Что ты выбираешь? Что ты хочешь, чтобы выбрали мы?

Ваун смотрит на Розового у себя на коленях, милого черноволосого карапуза.

Он никогда не сможет быть отцом такого ребенка. Он сможет только трудиться на благо улья, который будет производить его собственные копии — такие же, как эта. Заметив, куда направлено его внимание. Розовый доверительно улыбается.

— Или такой вопрос, Ваун, — настаивает Аббат. — Если в поисках примирения мы свяжемся сейчас с ультийским Патрулем и попросим дать нам какой-нибудь ненужный уголок где-нибудь в пустыне, чтобы там поселиться, и всего-то будет нас несколько сотен против многих миллиардов — каков будет ответ?

— Они охотно согласятся, а потом — в тот момент, когда вы будете наиболее уязвимы, — набросятся на вас.

Аббат немного помолчал и добавил:

— Стало быть, единственное, что мы можем предложить им из сочувствия, это убить нас. Ты это рекомендуешь?

Тишина.

Он упорствует — мягкий, как шелк, твердый, как сталь:

— Брат, мы из разных видов! У них нет нашей крови.

— В том-то весь и смысл, да? — хрипло говорит Ваун. — Оправдание всему!

Тому, что было сделано с девушкой, спейсерами и всем остальным! Просто они животные?

— Больше, чем животные, но меньше, чем мы.

— А для них мы просто артефакты, а значит, меньше, чем они. Аббат вздыхает.

— В этой игре команду не выбирают! Отвечай, кому ты предан?

Глаза Вауна наполняются слезами.