Да что же с ней случилось?

— Прости. «Покажи-Нам-Все». Боюсь, что редко смотрю общественный ком. Но я обещаю, что этим ты их ошеломишь.

По-прежнему взволнованная, Фейрн повернула голову, будто бы собралась что-то сказать лейтенанту Клинку, но он, разумеется, все еще пребывал в состоянии остановленного героя мультфильма в ожидании адмиральского волеизъявления. Когда Фейрн повернулась к Вауну, она была еще более встревожена, чем прежде. Ее пальцы были ледяными.

Тень подозрения затмила солнечный свет. Ваун осмотрел террасу с цветами, кустами и резными скамейками. Он не увидел ничего, что могло бы встревожить Фейрн или его самого. Большие окна и стеклянные двери были затенены от солнца, огромный дом заселен исключительно машинами. Ближайший вход вел в его апартаменты, соседние с ее Жемчужным Люксом. На вид все было нормально.

— Все кажется до жути новым, — сказала она. Ее смех прозвучал чуть ли не визгом. — Но это не важно. Я пошла на работу лишь потому, что мне стало скучно, когда Клинок уехал в Доггоц, а Пелти — мамин друг, и я подумала, что это было бы забавно. Я не весть какой работник, понимаешь? У меня не выходит получать нужные ответы, потому что я смущаюсь, когда мне возражают…

— Ну, мы вместе спланируем вопросы, — сказал он, подумав, что есть много других вещей, которые ему бы хотелось проделать с ней вместе. — Начнем с Q-кораблей вообще…

— О, не надо ничего скучного, адмирал! Уверена, что вы дали в сотни раз больше интервью, чем я взяла, и знаете все классные вещи, которые я могла бы у вас спросить. Жизнь всемирно известной фигуры… любимый вид спорта и…

Либо эта маленькая мисс была буйно помешанной, либо она пыталась его отвлечь — но зачем? Из-за Клинка?

— Скажите мне лучше вы, Фейрн, какой у вас любимый вид спорта. У нас здесь есть все — охота, рыбалка, дельтапланеризм, серфинг, лыжи, стрельба из лука, прыжки на банги, соколиная охота, шахматы, коньки, гольф, бридж для двоих, чехарда…

Сработало. По мере перечисления ее улыбка становилась все шире, пока она не рассмеялась, и ее смех был открытой радостью любви и детства, музыки и поэзии, и самой жизни.

— О, я вряд ли знаю хоть что-нибудь одно из этого! Вы меня научите.

Он помолчал минуту, а затем сказал:

— Буду счастлив тебя учить. Она закрыла глаза и сказала:

— О да! — с нескрываемым облегчением. Теперь он был окончательно сбит с толку. Она посылала совершенно противоречащие друг другу сигналы.

Вауну нужно было время на размышление, и он обратил свое внимание на застывшего лейтенанта Клинка, который, отдав честь, не повел с тех пор и бровью. Его розовато-лиловые глаза говорили о том, что среди его предков были умбарианцы, но они смотрели с костлявого лица, неподвижного, как стекло. Ваун Клинка осмотрел и не нашел в его внешнем виде предмета для критики. Он неохотно признал, что этот выдержал бы инспекцию самого вредного младшего офицера в Доггоце. Даже в День Адмиральского Парада.

— Вольно, лейтенант, — сказал Ваун, стараясь придать своему голосу вину за забывчивость.

Клинок изменил позу, но по-прежнему камень показался бы рядом с ним дряблым — типичный робот доггоцевского производства.

— Расслабься, парень! Мы здесь не на церемонии.

— Спасибо, сэр, — вежливо ответил Клинок и впервые встретился глазами с Вауном, но ниже шеи он не двинул ничем. Очевидно, его спина была всегда несгибаемой, как трость, и было сложно вообразить хотя бы след улыбки на этом напряженном лице.

— Моим гостям не обязательно называть меня «сэр».

Розовато-лиловые глаза нервно блеснули.

— Допустимо ли «адмирал»?

— Почему бы не «Ваун»? — спросил Ваун, но это было все равно что истязать гриб.