– Я, право, ничего не знаю, – уклончиво ответил Беренд, – может быть, ему неприятны те овации, которые ожидают его здесь. Вы ведь знаете, что он никогда не любил выделяться, быть на первом плане.

– Так пусть привыкает к этому, черт возьми!.. Мы еще могли простить ученому, что он отдаляется от общества, чтобы погрузиться в свою науку; он мог оставаться в тени, так как его превосходные труды были известны лишь специалистам, но теперь, когда он сделался поэтом и слава его, как гения, распространяется по всей Германии, он должен быть на виду; мы не позволим ему прятаться, не станем потакать его причудам.

– Не возлагайте слишком больших надежд на Вальтера, как на поэта, – возразил Беренд, покачав головой. – Я опасаюсь, что он отложит в сторону вместе с военным мундиром и свою поэзию. Боюсь, что он снова зароется в книги, замкнется еще больше в своей науке, отгородится от внешнего мира и через год придет в такое состояние, в каком был до начала войны.

– Нет, нет, этого не будет! – испуганно воскликнул Стефан.

– А я думаю, что будет, судя по его настроению. При всей гениальности Вальтера ему не хватает энергии для борьбы с теми элементами повседневной жизни, которые притупляют вдохновение, мешают творчеству. Кроме того, у него нет уверенности в себе, он нуждается в постоянном поощрении. Если бы возле него был близкий друг, человек, который стал бы между ним и буднями жизни, ежедневно и ежечасно втягивал его в радости бытия, внушал уверенность в себе и возбуждал честолюбие, тогда из Вальтера вышел бы великий поэт, а при его пассивном отношении к жизни… И еще эта несчастная любовь…

– Несчастная любовь? – воскликнул Стефан, вскакивая со своего места и с удивлением глядя на Беренда. – Несчастная любовь? Господи, неужели наш профессор влюбился?

– Нет, я не знаю, – поспешно возразил Беренд, прикусив язык. – Я только высказываю предположение.

Однако Стефан не поверил ему.

– Пожалуйста, не выдумывайте. Раз уж проболтались, так говорите всю правду. В кого влюблен профессор? Когда это случилось? Почему его любовь несчастна? Вероятно, она – француженка, и со стороны ее родителей встретились препятствия? Национальная вражда… не правда ли?

– Ничего не знаю! – твердо заявил Беренд.

– Вы прямо невыносимы со своим вечным «не знаю», – проворчал Стефан. – Я убежден, что вам все прекрасно известно, и не понимаю, почему вы делаете из этого тайну. Кажется, вы можете положиться на мою скромность?

– Повторяю вам, – это – только мое предположение. Вы знаете замкнутость Вальтера; он никогда не сказал бы ничего, если бы даже мое предположение оказалось верным. Во всяком случае, я убедительно прошу вас ничего не говорить по поводу моего подозрения кому бы то ни было, даже вашей супруге.

– Боже сохрани! – воскликнул Стефан, осторожно покосившись на дверь, за которой скрылась его жена. – Боже сохрани, ей ничего нельзя говорить. Она поднимет на ноги все женское население Б., если сообщить ей такую новость. В глазах наших дам Фернов – и так герой, а если его еще окружить ореолом безнадежной любви, то он совершенно погибнет от романтического участия к его судьбе всех кумушек города. Вот уж никогда не подумал бы, что наш робкий, болезненный профессор так быстро преобразится и физически, и морально, и умственно. Он идет на войну, сражается, как герой, пишет стихи и, в конце концов, влюбляется. Прямо поразительно!

– Извините меня, но мне нужно уйти, – сказал Беренд, видимо не желавший говорить на эту тему.

– Идите с Богом, – сердито ответил Стефан, – ведь от вас все равно не выжмешь ни слова.