— Да, сержусь, — ответила Эсмей. — Но больше всего на него. — Она имела в виду отца, и прабабка поняла.

— Я до сих пор на него сержусь, — продолжала прабабушка. — Но я уже стара, и мой гнев не так заметен. Гнев сильно изматывает, поэтому мне самой приходится себя сдерживать. Одно резкое слово за день, не больше.

Эсмей поняла, что прабабушка слегка подтрунивает над ней, но лицо у старухи было настолько мягким и незащищенным. Эсмей никогда ее такой не видела.

— Скажу тебе, я была не права, Эсмайя. Меня так воспитывали, но все равно я была не права. Не права, что не рассказала тебе обо всем, и не права, что оставила все как есть.

— Я прощаю вас, — быстро ответила Эсмей. Старуха посмотрела на нее:

— Не надо. Не лги мне. Когда ложь покрывает ложь, правды не добиться. Ты не прощаешь меня. Ты не можешь простить так быстро.

— Я не… не ненавижу вас.

— Не надо ненавидеть отца. Сердись на него. Он обидел тебя, обманул тебя. Твой гнев вполне уместен. Не надо быстро прощать его, так же как не надо быстро прощать меня. Но не испытывай ненависти, она неестественна для тебя, она тебя погубит.

— Как только смогу, я уеду, — сказала Эсмей. — И больше не вернусь.

— Я знаю. — Снова эта незащищенность, но не для того, чтобы остановить Эсмей. — Люси рассказала мне, что ты оставляешь табун на нее. Ты абсолютно права. Я буду помогать Люси и заступаться за нее, когда будет нужно.

— Спасибо, — проговорила Эсмей. Все, что она могла сказать. Она поцеловала старуху и вышла.

Дни тянулись за днями, недели за неделями. Она считала каждый день. Она не будет устраивать скандала и на остаток отпуска перебираться в город, но она ничего не могла с собой поделать и все время посматривала на календарь. Она лишь окрепла в своем решении. Она уедет и никогда не вернется сюда. Она найдет кого-нибудь, не Люси, а кого-нибудь другого, кому понравится долина, и оставит ее на этого человека. Все здесь вызывало у нее боль и печаль, даже еда имела отвратительный привкус. С отцом она говорила каждый день, избегая опасной темы. Она поражалась и себе и ему, как им удается уходить от малейшего упоминания или намека. Мачеха взяла на себя все покупки. Эсмей позволяла одевать себя в подходящие наряды, а потом упаковывала их в дорожную сумку. Она возьмет их с собой.

И вот наступила последняя неделя… последние пять дней… четыре. Однажды утром она проснулась, с горечью поняв, что вот же, она была в своей долине, но не увидела ее. Ей нужно еще раз съездить туда, попытаться спасти нечто — те хорошие воспоминания ее детства Она ездила верхом почти каждый день, чтобы составить компанию Люси. Если сегодня найдется свободная лошадь, она может съездить в долину.

Для госпожи всегда есть в наличии лошадь. Ездовая? Конечно, госпожа. И седло, и уздечка. И эта лошадь спокойно стоит, когда ее стреножат. Замечательно. Она вернулась на кухню, чтобы собрать еды в дорогу. У нее было предвкушение не то чтобы счастья, но чего-то очень хорошего… Ее тянуло назад, во Флот. Через несколько дней она вернется домой, в свой новый дом. Навсегда.

Долина лежала перед ней как на ладони, и снова она была волшебной, как в детстве… Именно такой она запомнит ее навсегда. Вряд ли ее по-настоящему можно было назвать долиной: когда Эсмей увидела ее впервые, то была настолько маленькой, что все вокруг казалось ей больше, чем на самом деле. В действительности же это был достаточно большой уступ на склоне горы, поросшая травой поляна с небольшим озерцом посредине, из него вытекал малюсенький журчащий ручеек, внизу, в ущелье, он превратится в стремительный бурный поток.