– Эмма, - с недоуменной улыбкой проговорила Тася, откладывая вышивание, - почему ты так скоро вернулась из Лондона? Что?… - Тут взор ее упал на Николая, и дальнейшие слова замерли на устах.

Эмме показалось, что эта немая сцена продолжалась целую вечность, хотя длилась она всего несколько секунд. Серо-голубые глаза Таси пронзительно впились в вошедшую пару. Эмма почувствовала, что мачеха со своей необыкновенной интуицией догадалась о необратимой серьезной перемене, которая сейчас произойдет в их жизни.

– Папа и belle-mere, - проговорила Эмма сдавленным голосом, - мы должны вам кое-что сообщить.

Лицо Люка окаменело. Он медленно покачал головой, словно заранее отрицая то, что она намеревается сказать.

– Николай и я… - неловко продолжала Эмма, - мы хотим… - Она замолчала, ощутив, что Николай слегка сжал ей локоть.

– Позвольте мне, - пробормотал он, устремив немигающий взгляд на Люка. - В последнее время дружба между мной и Эммой переросла в нечто более… значительное. Я сообщил вашей дочери о своем желании взять ее в жены, и она соизволила принять…

– Нет! - Отказ прозвучал резко и окончательно. Люк не удостоил дочь взглядом. Глаза его яростно впились в Николая, а лицо побледнело под бронзой загара. Было очевидно, что слово это вырвалось прямо из сердца, до того, как рассудок смог его осознать. - Не знаю, что, черт побери, здесь происходит. И знать не хочу. Убирайтесь из моего дома, а я сам разберусь со своей дочерью.

Этого бурная натура Эммы вынести не смогла. Она взорвалась:

– Не будешь ты со мной разбираться, папа! Я взрослая женщина и поступлю так, как захочу… Если Николай сейчас покинет этот дом, я уйду вместе с ним! На этот раз тебе не удастся победить меня.

– Емелия, - тихо прервал ее Николай, поворачивая к себе лицом, - не надо ссориться. Почему бы тебе не пойти с Тасей и не рассказать ей обо всем? Нам с твоим отцом надо остаться наедине.

– Что я должна ей сказать? - прошептала вспыхнувшая ярким румянцем Эмма. Он чуть улыбнулся.

– Что захочешь, душенька.

Эмма кивнула и перевела глаза на мачеху. Лицо Таси было бесстрастно, только между бровями залегла тревожная морщинка. Прямая и грациозная как тростинка, она направилась впереди Эммы к двери. Эмма неуверенными шагами последовала за хрупкой, изящной фигуркой.

Как только женщины покинули комнату, Стоукхерст заговорил по-другому. Его потрясение сменилось яростью.

– Зачем тебе понадобилась моя дочь? - рявкнул он. - Ты, хитрый русский ублюдок! Мне следовало вырвать тебе горло много лет назад, когда ты впервые начал крутиться вокруг моего дома и моей семьи! - Он взмахнул серебряным крючком, заменявшим ему кисть левой руки, и тот сверкнул стальным кинжальным блеском. Многие мужчины пришли бы в ужас при виде разъяренного Лукаса Стоукхерста. Даже на Николая это зрелище произвело сильное впечатление, его самоуверенность заметно поубавилась. - Я не допущу, чтобы она стала твоей, - прорычал Стоукхерст.

Николай не отступил:

– Боюсь, что у вас нет выбора. Если вы не дадите согласия, то потеряете Эмму навсегда. Она вам этого не простит. Поверьте моим словам, что брак этот состоится, с вашего согласия или без него. Так что можете спокойно дать нам свое благословение.

– Мое благословение? - возмущенно повторил Стоукхерст и расхохотался в лицо Ангеловскому.

– Вам не надо бояться за Эмму, - продолжал Николай. - Клянусь, я никогда пальцем ее не трону. У нее будет больше денег, чем она когда-нибудь сможет потратить. Я никогда не стану мешать ее благотворительности, ее зверинцу и тому подобному. У нее будет полная свобода.