Иногда он поворачивался к ней, чтобы поделиться мыслью или пошутить, но обнаруживал выражение горечи на ее лице, горечи, которую он не мог понять. Временами Цезарю хотелось перейти в другую комнату и привести туда какую-нибудь девушку-рабыню, чтобы наконец получить облегчение. Но он понимал, что тогда Корнелия просто возненавидит его, и ему приходилось страдать долгими ночами, злиться, переживать, пока долгожданный сон не приносил успокоение.

Во сне Цезарь видел Александрию.

Хотя это было не совсем удобно, все-таки он трижды придумывал повод, чтобы взять с собой в город Октавиана, объясняя это тем, что мальчика надо отвести в мастерскую Таббика. На третий раз Юлий столкнулся там с Брутом и после нескольких неловких минут поклялся себе больше не ходить туда.

Цезарь остановился на холме недалеко от ограды, возведенной отцом Светония, откуда было хорошо видно его поместье. Может быть, пришло наконец время что-нибудь сделать по этому поводу?..

Чувствуя, как его легкие наполняет свежий воздух, а на лбу от бега выступил легкий пот, Юлий ощутил духовный подъем, потому что его питала своей энергией земля, на которой он родился. Рим готов к переменам. Он это чувствовал так же, как едва различимую смену времени года, которая вернет на улицы и поля летнюю жару.

Цокот копыт вывел его из мечтательного состояния, и Юлий сошел с тропинки, так как звук становился все громче. Он догадался, кто это, прежде чем увидел маленькую фигурку на спине самого мощного жеребца из своей конюшни. Цезарь заметил, что мальчик научился держать равновесие, но притворно нахмурился, и это заставило Октавиана резко остановиться.

Жеребец фыркал и гарцевал на месте, дергая поводья, ясно давая понять, что ждет сигнала пуститься в галоп. Мальчик соскользнул с коня, уцепившись одной рукой за гриву. Юлий ничего не сказал.

— Прости меня, — начал Октавиан, покраснев от смущения. — Ему надо было прогуляться, а парни из конюшни не любят трудной работы. Я знаю, что обещал…

— Пойдем со мной, — перебил его Цезарь.

Они молча спускались с холма: впереди шел Октавиан, ведущий жеребца, а за ними Юлий. Мальчик думал про себя, что лучше бы его выпороли: хуже будет, если отправят назад в город и он больше никогда не увидит коня. Глаза наполнились слезами, которые он поспешно вытер. Цезарь будет его презирать, если увидит, что он плачет, будто ребенок. Октавиан решил, что выдержит наказание без слез, даже если его отправят назад.

Юлий крикнул, чтобы открыли ворота, и повел мальчика к конюшне. Некоторых лошадей продал Тубрук, когда надо было платить выкуп, но скакунов лучших кровей он оставил, чтобы потом заняться их разведением.

Поднималось солнце, когда Цезарь вошел в тень конюшни, принеся туда дыхание человеческого тепла. Он помедлил мгновение, так как лошади повернули к нему головы, чтобы поприветствовать его, вдыхая воздух мягкими носами. Ничего не объясняя, Юлий подошел к молодому жеребцу, которого вырастил и обучил Тубрук, и провел рукой по мощной коричневой спине.

Он надел на коня упряжь и выбрал седло, сняв его с полки на стене. Все так же молча Юлий вывел на утреннее солнце тихонько фыркающего скакуна.

— Почему ты больше не берешь своего маленького пони? — спросил вдруг он у Октавиана, похлопывая жеребца по спине.

Крупный конь возвышался над ним, но стоял спокойно, не реагируя на похлопывание, и ничем не выдавал свой норов, на который так жаловались конюхи.

— Ты знаешь, что мы с тобой родственники, правда? — спросил Юлий.

— Мама мне говорила, — ответил мальчик.

Цезарь немного подумал. Он подозревал, что его отец воспользовался бы плетью, если бы обнаружил, что сын рискует самым лучшим жеребцом, заставляя его скакать галопом по лесам, но ему не хотелось портить радужное настроение, которое сегодня овладело им.