Если Спартак хотел измотать противника, то ничего лучше придумать не мог. Кроме того, все знали, что впереди их ждет еще одна битва на местности, которую выберут гладиаторы. Но остановить легионы могла только смерть.

Кабера прочистил горло от пыли, громко откашлявшись. Юлий смотрел на старика, поражаясь тому, что тот не упал, подобно другим пожилым ветеранам. Скудное питание и долгие мили пути практически лишили лекаря плоти, и выглядел он как скелет. Щеки ввалились и почернели, от смешливой болтливости ничего не осталось. Так же, как Брут и Рений, он не произнес ни слова с того момента, когда усталые помощники центурионов, колотя своими палками без разбора и солдат, и офицеров, подняли их среди ночи, чтобы догонять Спартака.

Ночью им позволяли поспать всего четыре часа. Помпей знал, что может увидеть Аримин в огне, но у рабов не будет достаточно времени, потому что легионы дышали им в спину. Нельзя допустить, чтобы Спартак перегруппировал свои войска. Если потребуется, они будут гнать его до самого моря.

Цезарь понимал, что солдаты Перворожденного смотрят на него, и старался высоко держать голову, хотя это давалось с трудом. Легион Лепида шагал в колонне вместе с ними, но чувствовали себя люди по-разному. Перворожденный не дрогнул, а воины Лепида знали, что за позорное бегство их еще ждет расплата. В глазах солдат метался страх, подтачивающий волю, и шли они, повесив голову от осознания собственной вины и отчаяния. Ни Юлий, ни Брут ничего не могли для них сделать. Смерть Лепида лишь отчасти оправдывала их вину в паническом бегстве.

Трубы зазвучали, когда они достигли расположения своего старого лагеря. До привала оставалось два часа, но, очевидно, Помпей решил использовать укрепление, которое они построили раньше, потому что здесь требовалось лишь немного подсыпать валы.

Вступив в лагерь, солдаты попадали, где кто стоял. Некоторые так устали, что не могли снять поклажу. Товарищи помогли друг другу расстегнуть ремни, из мешков доставали заметно уменьшившиеся рационы и передавали по цепочке поварам, которые раскладывали костры на старых пепелищах. Людям хотелось спать, но сначала необходимо было подкрепиться. Кашу с сушеным мясом разогревали в котлах и как можно скорее раздавали. Легионеры равнодушно набивали рты пищей, потом раскатывали тонкие походные одеяла и валились на них.

Юлий только что доел кашу и облизывал пальцы, стараясь не оставить на них ни капли пищи, в которой так отчаянно нуждался его организм. Неожиданно прозвучал предупредительный сигнал. К месту расположения воинов Цезаря подъезжали Помпей и Красс.

Юлий вскочил на ноги и пнул Брута, который уже засыпал, свернувшись на своем одеяле. Рений открыл глаз, зарычал и, помогая себе единственной рукой, принял сидячее положение.

— Встать! Поднять людей. Центурион, построить Перворожденный манипулами для проверки. Быстро!..

Цезарь наблюдал, как ошеломленные воины с трудом поднимаются с земли, и ненавидел себя. Некоторые, успевшие уснуть, стояли, пошатываясь, безвольно опустив руки, не в состоянии понять, что происходит. Центурионы угрозами и толчками построили людей в некое подобие манипул. Никто не жаловался и не ругался: у солдат не осталось ни сил, ни воли воспротивиться тому, что с ними делают. Люди стояли там, куда их поставили, и ждали, когда им снова позволят уснуть.

Помпей с Крассом подъехали к Юлию и спешились. Оба выглядели гораздо свежее легионеров, стоявших перед ними, но была в их лицах какая-то мрачная решимость, заставившая воинов Лепида почувствовать угрозу. Солдаты начали обмениваться встревоженными взглядами. Помпей шагнул к Юлию, и тот отсалютовал.

— Перворожденный построен, — доложил он.

— Я приехал сюда по поводу других солдат, находящихся под твоим началом, Цезарь, — ответил Помпей.