Он засмеялся. Ах, какой обаятельный был у него смех… Снисходительный, снобистский, услышишь — и тут же чувствуешь себя недоразвитым ребенком.

— Тань, хватит, а?

— Пошел ты, — без выдумки ответила я, чувствуя, что если не повешу трубку, то снова на арене появится дикая волчица.

Что я и сделала — аккуратно повесила трубку и уставилась в потолок, не реагируя на тщетные попытки воззвать к моей рассудительности и взрослости.

Кофе приводил меня в чувство, я смотрела телевизор, краем глаза отмечая, что Андреа дель Бока совершенно не в моем вкусе, да и фильм дурацкий, хотя и получше «Дикой Марии». На звонки я не отвечала принципиально, и постепенно мои нервы стали приходить в норму, и возможность появления стаи оборотней отходила понемногу в туманную даль.

От нечего делать я кинула «кости» и получила неутешительный результат:

«14+25+10».

«Неверность любимого человека вызовет грядущие жизненные осложнения».

Сейчас, пообещала я «костям», убирая их в кисет. И не надейтесь. Во-первых, неверный человек автоматически выбывает из числа любимых. Бай-бай, беби, плыви по воздуху со своей новой Амантой… Если тебе вдруг стали нравиться женщины с огромной грудью и малым количеством мозгов, я постараюсь не мешать твоему счастью.

Воспоминания о девице со странным именем Ленок показались мне теперь забавными. Я фыркнула, представив себе ее в амазонке, с тросточкой и, бог мой! — с этаким высокомерным уничтожающим взглядом:

— Вы меня помните, Таня? А я вас помню хорошо… Как вы были хороши когда-то… Что с вами случилось? Почему вы подурнели?

Ах, я подурнела?

Интересно… Я опять уставилась в зеркало и нашла, что я куда красивее этой их любимой Андреа дель Бока, а она вон в ус не дует, снимается в кино. Да и как же я раньше была хороша, если сейчас, как выясняется, «подурнела»?

Так что никаких осложнений, милашки, пообещала я. Не грядут они — и не надейтесь… Буду, как и прежде, порхать по жизни, подобно легкокрылому эльфу, собирающему капельки мальвазии с цветов вереска…

Кстати, почему мальвазии, а не портера?

Ладно, мысли лезли в голову уже более-менее нормальные, я пришла в себя, телефон надрывался, взывая к моей совести.

— Обойдешься, сегодня у меня нет совести, — поведала я ему и поднялась, чтобы выдернуть шнур.

Когда я нагнулась, дабы сделать именно это, трубка упала, и я услышала женский голос:

— Таня? Таня, ответь, пожалуйста!

Вот тут я и прокололась с грядущими осложнениями. Решив, что это не мой неверный гаденыш, а простая и милая дама, нуждающаяся в помощи, я подняла эту пакостную трубку и остолбенела.

Положить ее уже было нельзя, к сожалению.

— Таня, это Рита Шатохина. Ты меня помнишь?

Еще бы не помнить, подумала я, кто же может тебя забыть?!

Теперь было уже поздно что-либо менять. Кирпич свалился прямо на мою несчастную голову. Не зря говорят, что беда одна никогда не прогуливается. Только в компании с несчастьем…

* * *

Если уж сегодня у меня проблемы косяком, то их прямым продолжением будет Ритка.

— Да, конечно, — с обреченностью мученицы отозвалась я. Голос мой отказывался подчиняться нормам вежливости, внушенным мне с детства: «Воспитанные люди, Танечка, улыбаются даже тогда, когда хочется выругаться».

— Я наткнулась на твой телефон и решила тебе позвонить, — радостным голосом сообщила Ритка.

«О, боже, — простонала я про себя. — Ну почему ты не мог сделать так, чтобы мой телефон пропал из анналов Риткиных записных книжек навеки? Почему ты был так жесток, что именно сегодня ей пришло в голову позвонить мне?»

— Я рада, — кисло проговорила я.